Инструкция по соблазнению, или Начальник поезда: Друг моего отца - Рика Лав

— Кира, послушай меня внимательно. Сейчас я вытру тебя, посажу в кресло, и ты спокойно посидишь. А я пойду и проверю, что случилось. Хорошо?

Она закивала, но взгляд всё ещё был отсутствующим. Я поднялся, взял чистое полотенце с полки, налил в таз теплой воды из термоса. Опустился перед ней на колени и начал мягко стирать кровь с её лица. Она сидела неподвижно, как кукла.

— Это… это много крови, — прошептала она. — Я… я ударила его монтировкой… он упал и… не встал…

Я сжал зубы, чтобы не выругаться. Кто-то напал на неё. Кто-то посмел тронуть её. Ярость прокатилась волной, но я не дал ей вырваться. Сейчас Кире нужен был не разъяренный мужик, а тот, кто возьмёт ситуацию под контроль.

Когда её лицо стало чистым, я вытер руки — стирая каждое пятно. Потом поднял Киру на руки, она была лёгкой, почти невесомой, и усадил в кресло. Укутал пледом, который всегда лежал в служебном купе.

— Сиди здесь, никуда не уходи. Я вернусь через пять минут.

— Макс… — её голос дрогнул. — А если он… если он мёртв…

Я наклонился, поцеловал её в лоб.

— Тогда разберёмся и с этим. Но ты здесь ни при чём, понимаешь? Что бы ни случилось — ты защищалась. И я не дам тебя в обиду.

Я вышел из купе, прикрыв за собой дверь. В коридоре была Лена, уточнил у нее, знает ли куда идти. Взял фонарик, который всегда носил на поясе, и пошел по вагонам, стараясь не привлекать внимания. Кира сказала — тамбур, Лена сказал — Кира была в своём последнем вагоне.

Я распахнул дверь в тамбур этого вагона. Наружная дверь была открыта настежь, снег намело внутрь. На полу валялась монтировка в крови. И рядом — тело.

Мужик лет сорока, в грязной телогрейке, лицо заросшее, из рассечённой брови сочилась кровь. Я опустился рядом, проверил пульс. Есть. Слабый, но есть. Дыхание ровное. Нокаут, сильный, но не смертельный.

Слава богу.

Злость, которую я сдерживал, грозила добить эту скотину. Я схватил мужика за шкирку, поволок его в технический отсек. Швырнул на пол, достал верёвку из ящика с инструментами. Связал ему руки и ноги, заклеил рот скотчем.

— Очнёшься, будешь разговаривать со мной, — процедил я ему на ухо. — И молись, чтобы она не получила ни царапины. Потому что если получила — я тебя живьём закопаю в снег. Был человек, нет человека. Хотя… какой из тебя человек.

Запер отсек на ключ. Вернулся в тамбур, закрыл наружную дверь, смёл снег. Монтировку сунул в мусорный мешок — потом разберусь.

Когда я вернулся к Кире, она сидела там же, обхватив себя руками. Глаза её метались по комнате.

— Что… что с ним? — выдохнула она, когда я вошёл.

— Жив. В отключке, но жив. Я его упаковал в техническом отсеке.

Она вздрогнула.

— Но тогда… когда он очнётся… он скажет… меня посадят… Макс, что мне делать? Я не хотела… я просто… там была женщина, и они… они…

Она снова начала задыхаться. Истерика подбиралась вплотную. Я быстро подошёл, опустился на пол рядом с креслом, спиной к стене. Взял её за талию и пересадил к себе на колени верхом, лицом к лицу.

В купе было темно — только слабый свет фонаря пробивался сквозь окно. Но мне не нужен был свет, чтобы видеть её. Я чувствовал каждый её вздох.

Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в моё плечо и надрывно всхлипнула.

— Макс… я так боюсь… — её голос дрожал. — Я не хотела… но я не могла… они её… они хотели…

Я обнял её, одна рука легла на спину, вторая запуталась в волосах на затылке.

— Тише, девочка моя. Расскажи мне всё по порядку. Что случилось?

Она говорила сбивчиво, захлёбываясь слезами. Про тамбур. Про двух мужиков. Про женщину-пассажирку. Про то, как один держал её, а второй… Я слушал, и с каждым словом внутри разрасталась ненависть.

Они её держали. Трогали. Собирались…

Руки сами сжались в кулаки. Я едва сдерживался, чтобы не встать прямо сейчас, не пойти в тот отсек и не переломать каждую кость этому ублюдку.

Но Кира была важнее. Она сейчас разваливалась на части у меня на руках, и мне нужно было её собрать.

— Я… я ударила его, — прошептала она. — Монтировкой по голове. Он упал, и я подумала… господи, Макс, я думала, что убила…

Она снова подняла на меня глаза, такие огромные, полные ужаса и отчаяния.

— Что мне делать? Что сказать? Я… я не знаю…

Я взял её лицо в ладони, большими пальцами стирая слёзы с щёк.

— Послушай меня, Кира. Кирюсик. Слышишь меня?

Она кивнула, не отрывая взгляда.

— Забудь об этом, — я говорил медленно, чеканя каждое слово. — Тебя там не было. Ты никого не трогала. Я сделаю всё сам.

— Но…

— Никаких «но». — Я прижал её лицо ближе, так, чтобы наши лбы соприкасались. — Я разберусь с этим. Я сделаю так, чтобы ты была вне подозрений. Понимаешь?

— Но женщина… она видела…

— Ты же сказала ей молчать?

— Да…

— Значит, будет молчать. Люди в шоке после аварии — никто не станет лезть. А тот урод, когда очнётся, получит от меня счёт за свои грехи, а после как миленький будет молчать. Он ни за что не признается сам, что пытался… за разбой получат 5–12 лет, а за всё остальное — 15–20 лет. Но это моя забота, не твоя.

Она смотрела на меня, и в её глазах медленно гас ужас, сменяясь другим — доверием.

Я все равно собирался аккуратно подвести отчет к захвату лица при исполнении, они должны понести наказание по всей строгости. Но сделаю это только тогда и только если буду точно знать, что Кира вне подозрений в этой чертовой системе.

Или найду другой способ.

— Ты… ты правда сделаешь это?

— Я сделаю всё, что угодно, лишь бы ты была в безопасности, — ответ вырвался сам, прежде чем я успел его обдумать.

Но это была правда. Я готов был перевернуть весь этот поезд, лишь бы с неё не упал ни один волос. И это было не из-за Калеба. Кира судорожно выдохнула, её тело наконец расслабилось. Она обвила руками мою шею, прижимаясь всем телом.

— Спасибо, — прошептала она мне в шею.

Я крепче сжал её в объятиях, зарываясь лицом в её волосы.

— Не за что благодарить, рыжая. Я же говорил — я всегда буду рядом.

Мы сидели