Возбужден и очень опасен - Татьяна Чащина-Анина

Заблокировала.

Прочь от этого дома, пропитанного ложью и предательством. Прочь от женщины в мамином халате, которая ждёт ребёнка от отца. Прочь от своей ничтожной вины, растворившейся в куда более страшной боли.

****

Я ворвалась в бабушкину квартиру ураганом, сметающий всё на своём пути. Запах старых книг и лекарств, обычно такой уютный, сейчас резал ноздри. Бабушка сидела в своём удобном кресле у окна и вязала что-то спицами, очки съехали на кончик носа. Она подняла голову.

— Элла? Что случилось?

— Что случилось?! — голос сорвался на крик, и слёзы, копившиеся всю дорогу, хлынули потоком. — Папа! Папа и эта… Марина! Они вместе! Она у него живёт! В маминой квартире! В мамином халате ходит! И уже беременна! Беременна, бабуля!

Бабушка побледнела. Она отвернулась от меня, продолжив вязать.

— Я рассказывала вам об этом.

— Ты сказал: «вроде бы». А сама знала, что они вместе! Знала же! Видела! А молчала! Как и все! Ба! Они вместе десять лет…

— Весь в своего отца. Кобель, — фыркнула бабка. — Пусть бы мёртвого родила.

— Тьфу! — вырвалось у меня, естественно без плевка. — Да папа не в деда, а в тебя! Не захлебнись своим ядом.

— И тебе того же желаю, — усмехнулась старуха, и я подавилась словами.

Плечи опустились, тут много открылось уже во мне.

— Не проживите такую жизнь, какую я хлебнула. За вас молюсь, этих уже не изменить.

Видела, как бабушкины глаза наполняются слезами, но не могла остановиться. Боль была слишком сильной, гнев слишком яростным.

Я — обиженный ребёнок, брошенный родителями! И дело не в эгоизме, а в том, что меня реально кинули, с Аллой на руках. Не бабка, а я занималась уроками и сопровождала сестру везде. Когда мама пила, а папа блядовал.

— Он предатель! — выпалила я. — А вы все… вы все предатели! Маму не поддержали! Бросили! И ты тоже! Ты виновата! Виновата! А я повелась… Но я не буду такой. И Аллу надо забирать из вашего змеиного гнезда.

Я больше не видела бабушку. Видела только предательство. Кругом. Со всех сторон. Отца, Марину, весь этот мир, который допустил, чтобы мама страдала в одиночестве, а отец создал новую семью с лучшей подругой жены.

Ненависть, острая и жгучая, заполнила всё внутри.

— Я вас всех ненавижу! — выдохнула я, задыхаясь от слёз. — Всех!

Развернувшись, влетела в свою бывшую комнату. Хлопнула дверью, щелкнула замком.

Я рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку, которая все еще пахла домом, но теперь этот запах вызывал у меня лишь тошноту. Тело сотрясали беззвучные рыдания.

Все рухнуло. Окончательно и бесповоротно. Папа, бабушка, связь с прошлым, с детством — все превратилось в прах.

Рука сама потянулась к телефону. Сквозь слёзы видела расплывающийся экран. Не стала искать имя в списке, просто ткнула пальцем в иконку мессенджера и набрала первое, что пришло на ум. Короткое, кричащее от боли сообщение:

«Всё кончено. Папа с подругой мамы. Она беременна. Во всём виновата бабушка. Маму никто не поддержал. Все предали. Ненавижу всех. Я одна. Во всём мире».

Отправила. Адресат — Матвей.

Телефон завибрировал почти сразу. Я, всхлипывая, протёрла глаза, чтобы разглядеть экран.

«Элл... Чёрт возьми. Я так волнуюсь. Ты где? Дома? У бабушки? Ты в безопасности? Ты не одна. Я здесь. Всегда. Скажи, где ты? Я вырвусь и сразу приеду».

«А я не хочу, чтобы ты приезжал!»

«Жаль».

Просто слова. Никакой мудрости. Но в них была такая искренняя тревога, такая готовность быть здесь и сейчас, такая... ненавязчивая поддержка. И это сердечко, которое он послал, оно не казалось фальшивым. Не таким, как у всех остальных.

Я всхлипнула, глядя на экран. Слёзы текли, но волна панического одиночества немного отступила.

Надо жить дальше.

Прижала телефон к груди, как спасательный круг. За дверью тихо плакала бабушка. В квартире отца праздновала свою победу Марина. Мама, наверное, боролась где-то со своими демонами, не одна, может с куратором.

Мир не рухнул. Он просто меняется. И мне надо бы...

Ещё что-то написал? Я улыбнулась и прочитала сообщение. Но оно было от Егора.

«Эл, привет. Ты как? Вчера было круто, да? Слышал, как оторвалась. Скучаю по тебе, солнышко. Встретимся? Выпьем кофе, как раньше?"

Егор. Тот самый, чья измена с козой Дашей разбила сердце. Ирония была горькой: пока я чуть не опозорилась в полиции и падала в объятия соседа, он гулял с новой пассией. И с Матвеем я из-за его измены…

Егор всё равно писал. Потому что знал, что я слабая. Потому что я всегда прощала.

Я смотрела на его имя, чувствуя, как старый знакомый яд: смесь обиды, тоски и глупой надежды, начинает проникать в кровь. Палец дрогнул.

"Привет. Жива. Тоже тяжело. О, я вчера погуляла! Так оторвалась, что сейчас невероятно».

Егор заткнулся. Думал я буду ныть в очередной раз, что с другой гулял?

Да, пошёл ты!

И вот оно время вечернее, и чувство подползающей ночи. Когда тусовки начинают движение.

Тут же затрещали другие сообщения. Групповой чат «Тусовка_не_спит». Фотография с ночного задержания.

"Элла, чего молчишь? Вечер удался же! Есть что вспомнить! Го сегодня ещё?

Барыга новый классный привёз...

"А песни! Мы же всю дорогу в автозаке пели!"

"Димон, ты помнишь, как ты требовал в отделении лупу для осмотра наручников?)))"

"Поль, ты вчера была огонь! Как ты того мента довела!"

Я читала, и странное оцепенение охватило меня. Вечеринка «удалась». Полиция, стыд, отец, бабушка, Матвей, закончившиеся деньги... Всё это тонуло в весёлом гуле сообщений. «Есть что вспомнить!»

Да. Вспомнить, как моя жизнь трещала по швам.

Но они видели только драйв, только адреналин. Им понравилось.

И я была частью этого безумия!

Звездой этого позорного цирка. И это ощущение — быть замеченной, быть «огнём», быть причастной к этому дикому, живому хаосу — было единственным теплом в ледяной пустоте.

Страх и ненависть, стыд, неловкость, пустая карточка... Все это вдруг отступило, уступив место одному простому импульсу: бежать. К ним!

Бежать от тишины бабушкиной гробницы. Бежать от своих мыслей. Бежать в шум, свет, в знакомый беспредел, где боль можно заглушить громкой музыкой, а стыд еще одной дозой адреналина или чего покрепче. Где любой позор превратиться в легенду тусовки.

Я вскочила с кровати. В ногах не было ватности. Тело, скованное апатией, вдруг ожило на волне этого дешёвого, но такого нужного азарта. Я распахнула коробку с косметикой,