Не дам тебе сбежать - Хелен Кир

— У тебя тренировка! — мстительно. — Выпрут из команды.

— И ты лишишься соточки, — добавляю.

Тишина.

Ну? Дошло наконец?

За дверцей абсолютный покой длится минут десять. Кажется, слышу, как мысли Авдеевой ворочаются. Юля на крючок клюет. Едва различимый обреченный вдох и начинает перебирать вешалки.

Прикрываю глаза.

Она сейчас там почти без ничего. За сомкнутыми веками вспыхивают мучительные сполохи. На ум прилетают непрошенные кадры раздевалки, как трогал ее. Грудь … Бедра … Губы … Поджимаю ноги в коленях, сворачиваюсь от мучительного прилива крови. В низу живота кипяточные спазмы хлещут.

Мне ничего не стоит войти …

А дальше? Втащит по лицу. Мне плевать, я от нее не раз выхватывал, хочу-то другого. Хочу так, что искры снопами перед глазами рассыпаются. Дикая зверушка … Увлекательно-притягательная. Независимая. Злая. Дерзкая.

Рот ее провокационный. Задиристый и неприлично притягательный. Никакая косметика не нужна, никакая помада, ни хрена! Там и так … твою ж мать! Скручивает повторно.

— Что там? — задавленно хриплю.

— Выбираю, — недовольно.

— Нормально там выбирай.

— Без тебя разберусь! — рявкает.

И следом начинает жалобно пищать. По соплям понимаю, то ли влезло что-то куда-то, то ли прищемило. Короче … помощь нужна. Она не просит, но решаю, что нужна. Как пьяный в дрова встаю, отщелкиваю замок. Не глядя на Авдееву, вваливаюсь без приглашения в примерочную.

15. Примерочная

Выбраться из примерочной без потерь не получится. Не мой день, граждане. Ну не мой от слова «совсем». Какого рожна согласилась на провокации Айдарова, скажите. Глупая дурная овца, вот кто я. Ругаю себя на все лады.

Ненавижу долги, это мой жизненный принцип. Ненавижу! Но Богдан загоняет меня туда с особым усердием.

Впервые жалею, что не могу просто так взять предлагаемое без совести и стыда. Родители с детства в голову вдолбили — за все нужно платить, ничего не бывает просто так. Ставить им этот в вину? Да никогда. Чувство обязательства через край — самое то по нашей жизни. Не взял — свобода, взял — надо отдать вдвое. И как быть?!

Сначала карта памяти, потом одежда. Отшвырнув ненужную кучу, сижу поджав ноги. Сканирую дорогущие вещи. Айдаров не выпускает. Вызывать полицию смешно, кричать еще смешнее. Не трогает же.

Любой пальцем у виска покрутит, скажет — разбирайтесь сами. Да еще и обвинят. Как известно кто богаче, тот и прав. В моем случае велят сопеть в тряпочку. Вот и все дела, если рассуждать по-взрослому.

— Что там?

Хриплый голос разрушает тишину. Подбираюсь еще плотнее. Мне все время кажется, что Богдан в каждую минуту может бесцеремонно вломиться. Я бы не хотела, чтобы наблюдал меня в расхристанном виде. Не телом расхристанной, душой. Моя слабость лишь моя, лезть туда посторонним не велено.

Поэтому недовольно сиплю.

— Выбираю!

Выходит жалко и тонко. В порыве сгребаю кучу шмотья с непомерно дорогущими ценниками. Вывалить бы на голову снова, но еще больше назад забросит. Проверено. От бессилия хочется покусать упрямца. Драный благотворитель. Привел бы сюда свою Илону, вот кто бы уписался от восторга.

— Нормально там выбирай, — с угрозой.

Стращает еще …

Неужели в мозгах не умещается простой факт — мне подачки не нужны. Я привыкла справляться с трудностями сама. Из такой задницы выбралась, что Бог-Богдан просто отдыхает. Так что нечего указывать и пугать.

— Без тебя разберусь!

Тяжелый вдох отрезвляет.

Это не вздох нетерпения или непринятия. Наоборот. Угадывается усталая обреченность. Может он правда старается компенсировать причиненный ущерб. Без всякого там «намека на продолжение».

С тоской смотрю в зеркало на испорченную толстовку. Она так дорого стоит. Смогу отстирать или нет? Наверное, да. С тетрадями проще. Высохнут, перепишу лекции, это не проблема, тем более что по половине предметов иду на автомат.

Лезу в карманы. Вляпываюсь во что-то мягкое. От неожиданности пищу. Подскакиваю на месте, с разлету ударяюсь головой о дверцу. В тот же миг дверь распахивается.

Стою с задранной до груди кофтой, капюшон вывернут, по рукам размазывается крошечный лопнувший пакет с красной жижей. Боже мой, эта ненормальная подложила какую-то цветную капсулу. Разочаровано таращусь на руку в красной фигне, чувствую, как по спине растекается прохладная жидкость. Как она туда пролилась, понятия не имею. Наверное, когда вертелась во все стороны.

— Все, — из глаз брызгают слезы. — Окончательно испорчено.

Айдаров за секунду подрывается. Закрывает нас в примерочной и без слов стаскивает толстовку, я даже не сопротивляюсь, настолько жалко и обидно. Какие гадские люди кругом!

— Повернись, — сухо командует. — Упрись руками в стену.

К ногам летит мокрая исковерканная одежда. Слезы текут и текут, не в силах остановиться. Три долбанных месяца я копила на бренд! Три! И все теперь насмарку из-за долбанутой истерички, для которой такие вещи как семечки.

Несправедливо.

На спину шлепаются влажные салфетки. Богдан сосредоточенно стирает краску с кожи. Мне так стыдно, что приходится принимать, не знаю куда себя деть. Выхода нет! Я все тут уделаю, потом не расплатиться, если сама буду приводить себя в порядок.

— Не смотри на меня, — стучу зубами от смущения.

— Я, по-твоему, ничего такого не видел? — бурчит, не отрываясь от работы. — Или думаешь, что у меня вместо мозга член?

— Ничего не думаю, — огрызаюсь.

— Стой, Юля, все на живот течет.

— Оно и так течет.

— Много тут … Стой, есть еще пачка.

— Ай, — подскакиваю. — Капает.

Подлетаю, пытаясь не заляпать белоснежный коврик. С огорчением смотрю, как капли падают и уничтожают ковролин. Там немного, но за химчистку все равно придется заплатить. Кругом одно сплошное огорчение. От отчаяния хочется громко порыдать.

— Все, — небрежно мажет салфетками по бокам. — На, на животе сама.

Опускает взгляд. Мне уже плевать. Я настолько разочарована всем происходящем, что сгорел сарай, гори и хата. В конце концов спортивный топ очень закрытый, у людей купальники откровеннее, а у меня все в норме. Просчет лишь в том, что чертовы соски очень проступают, но этот факт меньшее из приключившихся сегодня зол.

— Ты не мог бы выйти? — тихо прошу.

Повисает тишина. Не сразу реагирую. От бессилия заторможена и, кажется, настолько эмоционально отупела, что реагировать ярко не хочется ни на что.

— Зачем? Я все уже видел.

— Не в том дело, — закатываю глаза.

— Если я выйду, ты снова ничего не выберешь. Или рассчитываешь пойти голенькой? — зло сверкает глазами.

— А если пойду?! — выскакивает ослиное упрямство.

Айдаров напрягается. Режет пронзительным взглядом, буквально протыкает невербальными запретами. Упираю руки в бока, распрямляюсь. Нечего указывать!