Грозовой аудит: чипсы, мазь и два меча - Алиса Миро

убил? Сотню? Две? — Достаточно, — буркнул он. — А их меньше не становится. Это война на истощение, Виктор. И ты её проигрываешь, потому что у тебя кончаются люди, а у них в горах каждый камень — крепость. Я обошла стол и встала перед ним. Взяла его за руки. Они были жесткими, напряженными. — Я предлагаю сменить тактику. Мы сделаем их нашими клиентами. — Клиентами? — он выплюнул это слово, как ругательство. — Зависимыми партнерами. Представь: их вождь мажет колени моей мазью. Ему становится легче. На следующий день мазь кончается. Что он сделает? Пойдет войной на того, кто дает ему облегчение? Или придет договариваться, чтобы получить еще банку? Виктор молчал. Он смотрел на ящик, потом на меня. В его взгляде боролись воин и стратег. — А если они убьют посла? — глухо спросил он. — Не убьют. Послом поеду не я. — Кто? Маркус? Они снимут с него кожу. — Нет. Поедет Лиза. Глаза Виктора расширились. — Та вертихвостка? — Именно. Она женщина. Горцы не убивают женщин-парламентеров, это табу. К тому же... Лиза умеет продавать. Я видела её в деле. Она всучила мадам Бройс три банки крема. Она заговорит зубы даже дракону. — Ты жестока, — покачал головой Виктор. Но в голосе слышалось уважение. — Я эффективна. Я взяла ящик. — Завтра утром Лиза и два охранника (пожилых, чтобы не провоцировать конфликт) поедут к Синему Камню. Оставят ящик и письмо. И уйдут. Мы не будем просить встречи. Мы создадим интригу. — А если они выпьют твой «Охотник» и пойдут в атаку пьяными? — В «Охотнике» столько трав, Виктор, что после бутылки они будут спать сутки. А проснутся здоровыми и добрыми. Это не пойло, это лекарство. Виктор тяжело вздохнул. Провел ладонью по лицу. — Ты перевернешь этот мир, Матильда. Или он тебя раздавит. — Мы его перевернем. Вместе. Я подошла к нему вплотную. Положила голову ему на грудь, упираясь лбом в жесткую ткань камзола. — А сейчас... Лорд Сторм. У нас есть еще одна проблема. — Какая? — он обнял меня. Машинально, но крепко. Его подбородок лег мне на макушку. — Ванна остывает. А у меня есть новая соль. С маслом мелиссы и... афродизиаками. Я почувствовала, как он напрягся. А потом его грудь дрогнула в беззвучном смехе. — Ты невыносима. — Я знаю. Идем. Тебе нужно отмокнуть. Завтра тяжелый день.

В купальне было жарко, влажно и темно, если не считать мягкого, янтарного свечения трех магических шаров, плавающих под потолком. Пар висел в воздухе плотной завесой, оседая каплями на каменных стенах, превращая суровую кладку в подобие драгоценного грота. В центре стояла моя гордость, огромная деревянная купель из мореного дуба, стянутая медными обручами. Мы промазали её изнутри воском и специальным составом, чтобы дерево стало гладким, как атлас. Вода парила. Виктор стоял у бортика. Он уже избавился от камзола и рубахи.

Я подошла сзади. Спина. Его спина была похожа на старую карту забытого королевства. Пересеченная местность.

Шрамы. Они были везде. Длинный, белый рубец от плеча до лопатки (сабельный удар?). Россыпь мелких отметин от стрел. Ожог на пояснице. Бугрящиеся узлы мышц, твердые, как кора старого дуба. Он стоял, уперевшись руками в бортик ванны, и смотрел на воду с недоверием. — Она кипит? — хрипло спросил он. — Она идеальна, — я провела ладонью по его спине. Вдоль позвоночника. Я почувствовала, как под моей рукой вздрогнула каждая мышца. — Лезь. Он перешагнул через бортик. Вода приняла его. Послышался глубокий, утробный стон. Звук, который издает человек, чьи кости мерзли двадцать лет, и вдруг попали в рай. Вода поднялась, обнимая его широкую грудь, скрывая шрамы, растворяя усталость. — Что ты туда насыпала? — пробормотал он, откидывая голову на бортик и закрывая глаза. — Соль, — начала перечислять я, закатывая рукава платья. — Эфирное масло мелиссы. И... немного моей магии. Я взяла большую натуральную губку и кусок того самого мыла, сваренного на молоке и меде. — Не открывай глаза. Я намылила губку. Пена была густой, кремовой, пахнущей летом и негой. Я начала с плеч. Медленно. Круговыми движениями. Жесткая мочалка скользила по его коже, сдирая грязь, пот и память о тяжелом дне. Я мыла его так, как реставратор чистит старинную статую — с благоговением и тщательностью. Шея. Мощная, напряженная. Я нажала пальцами на точки у основания черепа. Виктор выдохнул, и его голова тяжелее надавила на мою руку. Он сдавался. Он выпускал контроль. — Ты ведьма, Матильда, — прошептал он, не размыкая век. — Настоящая ведьма. Алхимики бы тебя сожгли. — Они бы встали в очередь за абонементом, — усмехнулась я, спускаясь ниже. Грудь. Жесткие волосы, под которыми гулко, размеренно билось сердце. Я отложила губку. Здесь нужны были руки. Я намылила ладони. Скользкие, горячие пальцы коснулись его грудных мышц. Я чувствовала рельеф под кожей. Чувствовала старый шрам от копья. Я гладила его, втирая пену, втирая тепло. Мои руки скользнули ниже, по прессу, который был твердым, как стиральная доска, но сейчас поддавался, расслаблялся под моим нажимом. Виктор перехватил мое запястье. Его рука была мокрой, горячей и огромной. Он открыл глаза. В полумраке его зрачки казались черными провалами. В них больше не было льда. В них плескалось что-то темное, тягучее, опасное. — Хватит меня мыть, — его голос упал на октаву. Стал вибрирующим, низким басом. — Ты еще грязный, — попыталась возразить я, хотя мое дыхание сбилось. — Я чист, — он потянул меня к себе. — Иди сюда. — Виктор, я в платье... — К черту платье. Рывок. Вода плеснула через край, когда он, невероятно легко для своей комплекции, приподнялся и затащил меня к себе. Не в воду. На бортик. Я оказалась сидящей на широком краю купели, а он — стоящим передо мной по пояс в горячей, ароматной воде. Его мокрые руки легли мне на бедра, прямо поверх дорогой шерсти. Ткань мгновенно намокла, прилипая к коже, передавая жар его ладоней. Он уткнулся лицом мне в живот. Горячо. Влажно. Он втянул носом запах ткани, запах моего тела. — Ты пахнешь домом, — глухо сказал он мне в живот. — И властью. Его руки сжались на моих бедрах сильнее, до боли. Приятной, собственнической боли.

Он поднял голову. С его волос стекала вода. Капли бежали по лбу, по носу, по губам. — Ты отправила Лизу к волкам, — сказал он, глядя мне в глаза снизу вверх. — Ты играешь моими солдатами как фигурами. Ты перестраиваешь мой