100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

раскаяние, что-то другое, сложнее. Я ушла в комнату, переоделась в свое платье, взяла телефон, сумку. Надела все молча, аккуратно, не торопясь, потому что торопиться означало показать, что она меня задела.

Она задела. Но это мое, не ее. Вышла из дома, не попрощавшись. Дверь закрыла тихо. До бабушкиного дома было минут десять пешком. Первые пять я шла нормально, прямо, быстро, глядя вперед.

Потом что-то сломалось где-то в районе горла, и слезы пошли сами. Просто потекли и все, без спроса, без предупреждения. Дорога поплыла, я шла по памяти и вытирала щеки тыльной стороной ладони, и это не помогало.

Не реви, — говорила я себе. Не из-за него. Не снова.

Но это были уже не те слезы, что в семнадцать лет. Тогда плакала от того, что не нужна. Сейчас — от того, что нужна, поверила в это, и кто-то пришел и сказал, что это ненастоящее.

Бабуля ждала на крыльце, увидела мое лицо и встала.

— Любочка...

— Все хорошо.

— Ты плакала.

— Пыль в глаза попала.

— Пыль?

Прошла мимо нее в дом. Достала чемодан из-под кровати. Первый, самый большой. Открыла.

— Люба, — бабуля стояла в дверях. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто пора возвращаться. Я и так задержалась. А там работа, проекты, переговоры.

— Куда возвращаться, лето же?

— В Москву, бабуль. Там работа, там жизнь. — Я аккуратно положила в чемодан платье. Потом второе. — Здесь я загостилась.

Бабуля молчала секунду. Потом спросила тихо:

— Аленка приезжала?

Я остановилась. Повернулась. Бабуля смотрела на меня с таким лицом, что все стало понятно — она знала. Знала, что та может приехать. Может быть, даже знала, что приедет.

— Откуда ты знаешь? — спросила.

— Деревня, — ответила она просто. — Я все знаю.

Посмотрела на открытый чемодан. На аккуратно сложенное желтое платье. На Симона, который сидел у кровати и смотрел на чемодан и ему очень не нравится происходящее, но он не знает, как это остановить.

— Я устала, бабуль, — сказала. И это была самая честная фраза за весь день.

Бабуля подошла, села рядом на кровать и взяла мою руку в свои маленькие, теплые, все в морщинах. Ничего не сказала. Просто сидела рядом.

За окном была деревня, лето, тишина. Где-то на ферме работал человек, который не знал еще ничего из того, что произошло этим утром.

А я сидела с открытым чемоданом и не понимала, что делать с этим дальше.

Гештальт так и не закрыт.

Глава 13

Сергей

Нарвал охапку ромашек у дальнего поля.

Не планировал, просто ехал обратно на тракторе, увидел белую полосу вдоль межи и остановился. Слез, нарвал столько, сколько вошло в руку. Большой букет, немного косой, безо всякого лоска, просто полевые ромашки, каких в июле по всей деревне по колено.

Люба засмеется, — подумал я. Скажет что-нибудь про то, что настоящие мужчины дарят розы. И примет.

Знал уже, как она берет цветы, чуть неловко, как будто не привыкла, ужа дарил. Потом держит их долго и делает вид, что просто некуда деть. Потом ставит в воду и смотрит на них дольше, чем нужно, думая, что я не вижу.

Я все видел.

За три недели я выучил ее так, как не учил никого и никогда. Как она стоя у окна пьет кофе, обязательно молча первые десять минут. Как смеется запрокидывает голову и зажмуривается.

Как засыпает, сначала долго лежит на спине и смотрит в потолок, потом резко поворачивается на бок и через три минуты уже спит. Как злится и делается очень спокойной и очень вежливой, и вот эта вежливость страшнее любого крика.

Думал об этом всю дорогу и улыбался в кабине трактора как последний дурак. Хорошо, что никто не видел.

Хотел сказать ей сегодня, что люблю. Нормально сказать, не в темноте, не между сексом, а так, чтобы она поняла, что это не слова. Что я давно, что я всерьез, что я не умею красиво, но умею — навсегда.

Трактор я оставил у дороги, прошел через двор. Дверь была не заперта.

— Люба?

Тишина. Шагнул на кухню и увидел Алену. Она сидела за моим столом. В руках телефон, на лице — то выражение, которое я хорошо знал: спокойное, чуть снисходительное, словно она заранее уверен в своей правоте.

Ромашки я держал в руке еще несколько секунд, потом опустил на стол.

— Ты что здесь делаешь?

— Приехала поговорить, — Алена не встала, только посмотрела на букет. — Это ей, что ли? Да ты романтик Латышев.

— Где Люба?

— Ушла твоя Люба, — в голосе было что-то острое, нехорошее. — Быстро оделась и ушла. Мы поговорили, она все поняла, что и так было очевидно.

Внутри нехорошо кольнуло.

— Что ты ей сказала?

— Правду, — Алена встала, одернула платье. — Что она не первая у тебя, что не последняя. Что не стоит придумывать лишнего из летнего приключения. Что ты получил, что хотел.

Подошел ближе, Алена не отступила, привыкла, что я сдерживаюсь. За семь лет привыкла.

— Ты приехала в мой дом. Своим ключом. Который я просил отдать год назад. И наговорила ей... что ты наговорила, тварь?

— Я сказала то, что есть, — ее голос стал тише, но не мягче. — Сережа, ты посмотри на себя. Она толстая, какая была такая и осталась и модные тряпки это не исправят, приехала с собачкой на красной машине показать всем какая она стала крутая. Ты, правда думаешь, что это серьезно?

— Не говори о ней так, — не грубо, но так, чтобы было понятно, взял ее за плечи.

— Сережа...

— Никогда. Больше. Так. Не. Делай., — каждое слово отдельно. — Что ты ей сказала конкретно?

Алена смотрела на меня снизу вверх. Что-то в ее глазах поменялось, но не раскаяние, это был расчет.

— Что ты пожалел ее. Что она влюбилась в то, чего нет. Что я вернусь, потому что ты меня любишь.

Опустил ее плечи и отошел к окну. За стеклом было поле, небо, июль. Все как обычно, только внутри было совсем необычно горячо, тесно, как бывает, когда понимаешь что-то важное слишком поздно.

— Ты сломала то, что я только строил, — сказал, не оборачиваясь. — Ты понимаешь это?

— Сережа, я...

— Когда ты сделала аборт и сказала мне об этом как о чем-то незначительном, я не ударил тебя, — голос у меня был ровный. — Хотя внутри было такое, что я не знаю, как сдержался. Я думал, что ничто больше не доведет меня до этой черты. Я простил тебя.

Обернулся.

— Но сейчас ты оскорбила человека, который мне дорог. И если