100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

Он развернул меня, прижал спиной к старому тяжелому столу. Руки скользнули под мокрое платье, задрали его вверх. Я сама стянула с него рубашку, чувствуя, как под ладонями горят горячие, мокрые мышцы.

Никаких слов. Только дыхание, только стук дождя по крыше, только звук мокрой одежды, падающей на пол.

Сергей посадил меня на край стола. Я обхватила его ногами, притянула ближе. Несколько секунд и мои трусики сдвинуты в сторону, а его член освобожден от белья. Когда он резко и глубоко вошел, я выгнулась и вцепилась ему в плечи, оставляя следы ногтей.

Двигался сильно, но при этом так, будто запоминал каждую мою реакцию: как я дрожу, как выдыхаю ему в шею, как сжимаюсь вокруг него.

Это было не просто желание. Это было что-то накопленное за пятнадцать лет, то чему я не могла дать определение. За все те годы, когда мы оба делали вид, что друг друга не существует.

Кончила быстро, резко, почти болезненно, прикусив его плечо, чтобы не закричать. Он последовал за мной через несколько толчков, прижимаясь всем телом, выдыхая мне в волосы, обнимая до боли.

Мы замерли. Дождь продолжал стучать по крыше. Старый сарай стоял себе и не осуждал.

Потом я сидела на краю стола и смотрела на свои руки. Сергей стоял рядом и молчал — но это было молчание другого сорта, не то напряженное, которое между нами жило последние недели. Оно было мягче и теплее что ли.

Он сделал шаг, хотел что-то сказать, я видела это по лицу, по тому, как набрал воздух.

— Не надо, — сказала раньше, чем он открыл рот.

— Люба...

— Не сейчас. Пожалуйста.

Он остановился. Посмотрел внимательно, не обиженно, без упрека. Просто посмотрел и кивнул.

Я вышла под дождь. Идти было недалеко, но промокла окончательно. Симон ждал на крыльце. Сухой, с видом существа, которое умеет принимать правильные решения и сидеть под навесом.

— Молчи, — сказала, подхватывая его на руки.

Он молчал всю дорогу до комнаты.

Переоделась, завернулась в плед и долго сидела у окна, пока дождь не начал стихать. В голове было не то чтобы пусто, скорее непривычно тихо, как бывает после сильного шума, когда уши еще не верят в тишину.

Это летний роман, — сказала я себе твердо. Деревня, гештальт, старые нервы. Ничего больше.

Почти поверила. Почти — потому что за окном на дороге стоял его УАЗ, и он не уезжал еще минут двадцать, просто стоял. Я так и не спросила, что он делал у нас на участке.

Не думать об этом, — решила.

Симон вздохнул у меня под боком так выразительно, что я почувствовала себя человеком, которому объясняют очевидное на трех языках, а он все равно делает вид, что не понимает.

— Я слышу тебя, — сказала ему. — Я просто не готова.

Он положил голову мне на колени.

Поздно, — сказал весь его вид. Ты уже готова. Просто боишься.

За окном УАЗ наконец завелся и уехал.

Я смотрела на пустую дорогу и думала, что психолог Виктория Андреевна, при всей своей мудрости и дорогой аренде кабинета, совершенно не предупредила меня о том, что гештальты бывают вот такими.

Теплыми. Широкоплечими. С медом с пасеки.

И что закрыть такой гештальт — это совсем не то же самое, что уйти от него.

Глава 10

Ночью не спал.

Лежал на спине в своей, смотрел в темный потолок и чувствовал, как внутри меня все еще пульсирует то, что произошло в сарае. Вкус Любы до сих пор оставался на моих губах. Ее стоны были в ушах. Ее тело под ладонями, даже когда я просто сжимал кулаки.

Люба.

Любовь.

Моя.

Перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и глубоко вдохнул. Ничего. Только запах моего дома. А я хотел ее запах такой теплый, женский, с легкой сладостью кожи после дождя.

Хотел ее тяжелую грудь в своих руках, хотел снова почувствовать, как она выгибается, когда я вхожу в нее глубоко, хотел ее тихий, сдавленный стон. Нет, хотел слышать громких стонов, видеть ее лицо в момент оргазма. Вылизать ее киску, пить ее сок. Хотел всего этого до одури, да так что член стоял колом, а я не знал, что с этим делать.

Я хотел ее всю. Снова. И снова. И еще раз.

Пятнадцать лет я жил с мыслью, что прошлое — это прошлое. Что я сделал выбор и должен с ним жить. А теперь понял: я не выбирал. Я просто трусил. Боялся, что если признаюсь, что влюблен в «Жирного Зайца», меня засмеют.

Боялся быть не таким, как все. Боялся своих чувств.

А она выросла, стала женщиной, от которой у меня перехватывает дыхание. Красивая, сильная, сексуальная до дрожи. С этими пышными бедрами, которые я сжимал так, будто хотел оставить следы. С тяжелой, полной грудью, которая колыхалась при каждом моем толчке.

Встал еще до рассвета, вышел в поле. Роса была ледяной, трава хлестала по голым щиколоткам. Рвал цветы: васильки, ромашки, колокольчики. Руки дрожали, я не умел делать красиво, но хотел, чтобы она проснулась и поняла: я думаю о ней.

Постоянно думаю.

Нарвал целую охапку, пошел пешком к ее дому, пробрался тайком на участок, подошел к ее окну. Оно было приоткрыто, положил букет на подоконник, постоял с минуту, слушая, как она дышит тихо и ровно во сне. Потом ушел, хотя каждая клетка тела требовала остаться.

Так повторялось каждое утро следующие четыре дня.

Я не стучал в дверь, не писал, не приходил днем. Просто оставлял цветы, Иногда маленькую безделушку: красивый гладкий камень с реки, яркое перо сойки, горсть спелой малины в стакане.

Ничего громкого, просто знак, что я здесь, что я думаю о ней. Я никуда не делся. Я жду.

На пятое утро она меня поймала. Я как раз просовывал букет, когда окно открылось шире. Люба стояла в одной длинной майке, волосы растрепаны после сна, глаза сонные и очень-очень злые.

— Не нужно, — прошептала, голос хриплый со сна. — Сергей, пожалуйста… не нужно.

Я не ответил.

Просто перелез через подоконник, шагнул в комнату и поцеловал ее. Снова как в тот раз в сарае, вложив в поцелуй всю жадность и голод. Целовал так, как хотел все эти дни и ночи.

Люба замерла, а потом ответила. Вцепившись пальцами мне в волосы, тем же голодом что был у меня. Мы снова не говорили ни слова, я толкнул к дивану, на ходу стягивая с нее майку.