Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс

Белль лишь рассмеялась, когда я однажды рассказала ей об этом, сказав, что мне пора вытащить голову из своих мрачных эмо-фантазий и начать жить той гламурной жизнью, которую могут купить деньги Бобби. Но я не хотела такой реальности. В той реальности Бобби нашел мой дневник. Он увидел мои рисунки. Он прокрутил мои фантазии о сексе в раздевалке, словно фильм в своей голове, и его губы скривились в чем-то, что не было похоже на отвращение, когда я застала его с моим дневником в руках и расстегнутым ремнем.

Он был готов дрочить, но в итоге сложил этот ремень вдвое и получил удовольствие куда более приятным способом. Он перегнул меня через стол, задрал юбку формы и порол ремнем до тех пор, пока я не лишилась сил кричать. Я просто лежала и принимала это, пока ягодицы горели огнем, а по лицу текли слезы. В тот день он кончил прямо в штаны, прохрипев: «Вот что ты заслуживаешь, грязная маленькая шлюха».

Я резко принимаю сидячее положение, и в череп вонзается жуткая головная боль. Комната плывет перед глазами, но я узнаю свою спальню. Ощущаю мягкое одеяло и подушки, вижу, как Даклинг прыгает с пуфика на кровать. Она принюхивается к моему лицу, пока я тру затуманенные глаза, и ее влажный розовый нос касается моей кожи.

Значит, я определенно не мертва.

И я больше не валяюсь на полу, а за окном уже не темно. Сталкер, очевидно, не изнасиловал и не убил меня. Я щурюсь на окно, прикладывая руку к пульсирующему месту на затылке. Зрение восстанавливается медленно, но слух улавливает голоса за дверью. По дому кто-то поспешно носится.

Я хватаю халат и плетусь в коридор, резко замирая в главном холле. Мой мозг сначала дает сбой, но он не может долго отрицать реальность, на клетчатом полу виднеются кровавые следы, а мужчины тащат тела в боковую комнату.

Я прижимаю ладонь к губам. Тень за моим окном прошлой ночью. Это был он.

Сталкер перестал быть плодом воображения.

Вся эта кровь — она могла быть моей. Она должна была быть моей. Почему это не так?

Мой взгляд переключается на охранников, которые суетятся вокруг того, что кажется зачисткой места преступления.

— Нет, это неправильно, — говорю я, сначала тихо, а затем бросаюсь к ним. К тому моменту, как я хватаю первого мужчину за руку, я уже кричу. — Стой! Вы не должны ничего трогать! Вы испортите место преступления!

Охранник вырывает руку из моей хватки, оставляя меня наедине с моей истерикой; я бросаюсь к другому, затем к третьему, задыхаясь от собственного отчаяния. Это кошмар. Никто меня не слушает, все ведут себя так, будто я пустое место. Обессилев, я смотрю на размазанную по полу кровь, и меня накрывает удушающая волна муки.

Здесь нет заградительных лент, нет обводок мелом на полу. Полиция и ноги не выставит в этом доме. Бобби не позволит ни одной государственной структуре совать нос в его дела, и теперь я вижу, как далеко он готов зайти, чтобы обеспечить это. Мне стоит сбежать и самой заявить на него, но тут я вижу Приста Уорда, идущего со стороны входа в мою сторону, и понимаю, что далеко мне не уйти.

Когда он приближается, я вспоминаю — словно сквозь сон — сильные руки, подхватившие меня с пола. Вспоминаю, как те же руки укрывали меня одеялом — нечеткое, смутное воспоминание. Должно быть, он сделал это после того, как обнаружил бойню.

Интересно, как он отреагировал на эту находку, потому что сейчас он выглядит невозмутимым. Боже, как кто-то настолько пленительный может быть настолько ненормальным?

Но его холодность не должна меня удивлять, учитывая, что смерть и насилие — это его ремесло. Чем ближе он подходит, тем острее я осознаю, в каком я беспорядке. Эти глаза с золотисто-зелеными крапинками, так похожие на рысьи, впиваются в меня, подмечая каждый мой изъян в грубом дневном свете. Меня утешает лишь то, что здесь никогда не бывает слишком светло из-за диких кустарников, окружающих дом, и плюща, ползущего по стенам и затеняющего окна.

Я ожидаю, что он скажет, что мне здесь не место, и уведет подальше от этого сокрытия улик, которым он руководит. Но он этого не делает. Вместо этого он протягивает руку, словно приглашая меня на жуткий танец на испачканном кровью полу. Я принимаю ее — прежде всего потому, что мне нужны ответы.

Мы идем по кровавым следам к двери, ведущей на служебную лестницу. Холл наполняет мертвая тишина, и в моем животе поселяется тревожное спокойствие. Зрелище крови, ее запах — все кажется сюрреалистичным, а может, я просто так пытаюсь справиться с шоком.

— Если хочешь знать правду о том, что здесь произошло, — начинает Прист хриплым голосом, который пробирает до костей, — она прямо за этой дверью, но берегись. То, что ты увидишь, будет преследовать тебя вечно, как болезнь, которая не убивает, но от которой нет лекарства. Помни: ты не обязана этого делать. Я всегда могу скормить тебе милую сказочку, которая тебя успокоит.

Не могу сказать, что у меня нет искушения. Все мое тело кричит о том, чтобы я вернулась в кровать, уснула и проснулась в мире, где этого не случалось. В этот момент мой разум принял бы любое правдоподобное отрицание. Но прошлой ночью из-за меня погибли люди, и это никак не приукрасить. Меньшее, что я могу сделать, — это честно взглянуть в глаза уродливой правде.

Собравшись с духом, я коротко киваю.

Прист все еще колеблется.

— Ты уверена?

Я отрываю взгляд от двери, скрывающей ужас, и смотрю на него.

Священнослужитель, но демонически прекрасен. Интересно, прикован ли взгляд Папы Римского к нему так же сильно, как мой сейчас? То, как он смотрит на меня сверху вниз, заставляет меня чувствовать себя раздетой, будто он может докопаться до моих самых грязных секретов. Словно что бы я ни скрывала от него, он рано или поздно это обнаружит.

Мне не удастся обмануть его так, как я обманывала теперь уже мертвых охранников Бобби, когда сбегала в клубы. Прист Уорд ограничит мою свободу эффективнее, чем кто-либо до него, и все это на благо Бобби. Но что-то подсказывает мне: именно благодаря ему я все еще дышу, в то время как все охранники, дежурившие прошлой ночью, мертвы.

— Я уверена.

Он по-прежнему не реагирует, что сбивает меня с