Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

где-то в глубине сектора за его спиной вспыхивает тонкая сеть света. Неяркая, синеватая, странная. Она ползет по полу, по стенам, по аркам бывших лабораторных проходов, и на секунду мне кажется, что я вижу не станцию, не старое кольцо, а только очень грубую, очень чужую конструкцию, возведенную на месте чего-то другого. Более древнего. Более настоящего.

— Станция стоит на рзломе, — спокойно говорит он. — На остатке того, что осталось от нашего мира. От места, где когда-то была наша планета, наши города, наши храмы, наши контуры времени. После катастрофы все было смято, сдвинуто, разорвано, но не исчезло. Ваше Содружество просто построило поверх руин свою железную клетку и решило, что прошлое мертво.

— Это бред, — резко говорит Ксила в канале. — Планета не может просто превратиться в это кольцо.

— Не может? — он усмехается. — Ваши знания всегда были слишком скудными и поверхностными. Здесь не «превратилась» планета. Здесь остался ее вывернутый, выжженный остаток, вшитый в пространство. Временной рубец. Я нашел его. Почувствовал. И отсюда открою дорогу обратно.

У меня во рту становится сухо.

— И ради этого ты готов убить всех этих заложников?

— Заложников? — Он даже не сразу понимает, о ком я. Потом небрежно кивает в сторону заложников. — Они всего лишь ресурс. Материал для выравнивания контуров. Питание для рубца. Я бы предпочел обойтись без них, но вы так долго мешали, что пришлось работать с тем, что было под рукой.

Меня пробирает отвращением до дрожи.

— Ты называешь это возвращением домой? Ты даже свой дом строишь на чужих смертях.

Он переводит взгляд на меня, и под капюшоном его улыбка становится уже не спокойной, а больной.

— Ты слишком быстро начинаешь судить. Это не дом в вашем примитивном понимании. Это восстановление порядка. Это возвращение тех, кого вы заперли между мирами. Это долг перед моей расой.

— Нет, — говорю я, сама чувствуя, как в руках снова начинает нарастать покалывание. — Это не долг. Это бойня, которую ты пытаешься прикрыть красивыми словами.

Валериан рядом со мной говорит так тихо, что от этого еще страшнее:

— Ты видимо всегда был живучим. Но не сильно талантливым.

Неизвестный резко поворачивается к нему.

— А ты всегда был ошибкой. Напоминанием о том, что моя сестра позволила слабость.

— Не смей говорить о ней так, — голос Валериана срывается не на крик, а на что-то куда более тяжелое. — Ты сам привел ее к смерти своей жаждой власти. Не мой отец. Не вампиры. Ты.

На секунду мне кажется, что даже заложники за стеклом чувствуют эту смену. Потому что неизвестный впервые перестает улыбаться.

— Ложь.

— Правда, — жестко продолжает Валериан. — Я вижу. Она не хотела этой войны. Не хотела запирать мир, ломать контуры, рвать пары и сжигать всех, кто был против. А ты хотел. И когда тебя не поддержали так, как ты рассчитывал, ты решил, что лучше уничтожить все, чем уступить хоть шаг.

— Замолчи.

— Или что? — Валериан делает шаг вперед, и мне становится страшно уже не за него даже, а за то, как легко это сейчас может сорваться в открытую драку. — Ты снова расскажешь, что действовал ради расы? Ради будущего? Ради великой цели? Ты всегда врешь одинаково. Сначала себе. Потом всем остальным.

Я вижу, как под рукавами балахона у неизвестного дергаются пальцы. Ему больно слышать это. Не потому, что жалеет. А потому, что попали в то место, где правда царапает даже фанатика.

— Ты носишь его лицо, его кровь и его проклятую привычку считать себя правым, — выдыхает он. — Поэтому ты и умрешь здесь первым. А потом уже я заставлю девочку сделать то, ради чего она была создана.

— Нет, — отвечаю я раньше Валериана. — Ты никого не заставишь.

Он смотрит на меня медленно. Слишком внимательно.

— Заставлю.

— Нет. Потому что даже сейчас ты врешь. Если бы ты мог просто сломать меня и сделать все силой, ты бы уже сделал. Но ты не можешь. Именно поэтому тебе нужно, чтобы я вошла в этот контур сама. Чтобы приняла его. Чтобы открыла проход. Ты зависишь от меня сильнее, чем хочешь показать.

На этот раз он молчит дольше.

А потом улыбается. Медленно. Почти одобрительно.

— Вот за это ты мне и нужна, — говорит он. — За ум. За правильную кровь. Жаль что ты не одна из нас, а просто мой инструмент. За то, что даже сейчас ты начинаешь видеть очень многое.

— Я вижу только сумасшедшего убийцу.

— И все равно придешь ко мне.

— Нет.

— Придешь. — Он кивает в сторону зала. — Не ради меня. Ради них. Ради него. Ради всех, кого попытаешься спасти. В этом и есть ваша слабость. Вы все еще верите, что кого-то можно вытащить ценой собственной крови.

Я не замечаю, как сжимаю пальцы до боли.

— Я бы лучше сдохла, чем помогла тебе вернуть таких, как ты.

— Не говори красиво о смерти, девочка. Ты еще слишком мало ее видела по-настоящему.

Раэль до этого молчавший, вдруг делает полшага вперед.

— А я видел достаточно, — произносит он холодно. — И знаю, чем кончают такие, как ты.

Неизвестный даже не смотрит на него.

— Ты тоже умрешь.

— Попробуй.

— Хватит, — резко говорю я, потому что еще немного, и они снова сорвутся в мужскую ярость, а нам сейчас нельзя. — Ты сказал, что вернешься сюда. Хорошо. А зачем тебе он? — Я смотрю на Валериана, потом снова на незнакомца. — Если я нужна для ритуала, зачем тебе еще и он? Только ради мести?

На этот раз он не отвечает сразу. Подходит ближе к самой границе света, и я впервые вижу под капюшоном больше: слишком светлую кожу, резкие черты, что-то знакомое и чужое одновременно. От этого мне становится еще хуже. Потому что правда да, во мне есть что-то от этой расы. И, черт возьми, я ненавижу само ощущение этого сходства.

— Месть это — спокойно говорит он. — Это основание. Это то, с чего начнется возвращение. Его отец убил мою сестру. Его кровь должна быть отдана этому месту первой. Тогда мир вспомнит, кому он принадлежал.

— Это место никому не принадлежит, — резко отвечает Валериан. — Особенно тебе.

— Ошибаешься. — Он чуть