Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

— А я-то думал, ты давно с этим смирилась.

— Я смирилась, — ответила я. — Но не обязана же я перестать возмущаться.

И только с Урихом жизнь окончательно решила нас добить.

Потому что, когда отцом стал он, сначала все шло почти спокойно. Почти.

У нас родились двое мальчишек. Слишком живых. Слишком громких. Слишком быстрых. Временами мне казалось, что в них уместился весь запас шалости, который природа когда-либо отпускала на одну семью. Урих, конечно, был абсолютно счастлив и каждый раз заявлял, что это просто идеальные дети, потому что они думают быстрее большинства взрослых, прекрасно разбираются в технике и уже сейчас выглядят как будущая головная боль всей галактики.

— То есть, — уточнил тогда Раэль, — просто маленькие копии тебя?

— Именно, — гордо подтвердил он.

— Бедная мать, — с ледяным сочувствием заметил Валериан.

— Я все еще здесь, — напомнила я.

Но настоящее чудо случилось потом.

Наша дочь.

Сначала мы просто радовались, что у нас родилась девочка. Потом начали замечать странности. Потом эти странности перестали быть странностями и превратились в нечто, от чего даже Урих впервые в жизни сидел молча дольше пары минут.

Она сочетала в себе и его способности, и мои.

Не по очереди. Не разрозненно. А сразу.

Это было так невероятно, что сначала в это не хотела верить даже Ксила. Потом она гоняла бедного ребенка через проверки так осторожно, но тщательно, будто боялась спугнуть само чудо. Потом новость все-таки вышла за пределы нашей семьи.

И вот тогда начался настоящий кошмар.

Вся раса технори будто сошла с ума.

Они выстроились в очередь.

Настоящую.

Приличную на вид, официальную, с представительствами, дарами, документами, намеками, предложениями, дипломатическими визитами и совершенно неприличным количеством желающих «просто выразить уважение семье» и «заранее обозначить глубочайшую заинтересованность в возможном союзе в будущем».

Я тогда сидела за большим столом, читала очередное официальное послание и чувствовала, как у меня начинает дергаться глаз.

— Нет, — сказала я.

— Очень развернуто, — заметил Урих, заглянув через мое плечо. — Но, в принципе, по сути верно.

— Нет, — повторила я уже ему. — Ты это видел?

— Конечно. Это уже седьмое только за сегодня.

— Седьмое?!

Он невинно пожал плечами.

— Я часть отсеял. Самые неадекватные даже не дошли до тебя.

Я медленно положила письмо на стол и посмотрела на него так, что в нормальной семье мужчина бы уже испугался.

В нашей, к сожалению, это работало не всегда.

— Урих.

— Да, любимая?

— Скажи мне, что ты сейчас шутишь.

— Ни капли. — Он уселся на край стола, легко, гибко, как всегда, когда был особенно доволен собой. — Технори умеют считать. И они прекрасно понимают, что если у нашей дочери действительно сочетание обоих рас, то…

— Я не хочу это слышать.

— А придется. Потому что они уже начали строить планы лет на двадцать вперед.

— Я их всех убью.

— Не всех, — задумчиво поправил он. — Некоторые письма были вполне вежливыми.

В этот момент в комнату вошел Валериан, взял со стола одно из посланий, пробежал глазами и так холодно произнес: «Нет», что мне сразу стало легче.

Следом появился Раэль, прочел второе и усмехнулся:

— А я-то думал, только мы умеем сходить с ума заранее.

— Это не смешно, — сказала я.

— А я и не смеюсь, — ответил он, хотя глаза у него все равно улыбались. — Я просто заранее сочувствую всем, кто считает, что сможет однажды подойти к ней без нашего разрешения.

Урих тут же довольно кивнул:

— Вот за это я вас обоих и люблю. Наконец-то разумные мысли.

— Ты сейчас говоришь так, будто сам не виноват в половине этой паники, — заметила я.

— В какой именно половине? В красивой генетике или в слишком влиятельной родне?

— В обеих.

Он наклонился ко мне, быстро поцеловал в висок и шепнул:

— Зато согласись, скучно нам не будет никогда.

И ведь не соврал.

Дом у нас давно перестал быть местом тишины. Он стал местом жизни. Настоящей, шумной, временами безумной. С детским смехом, беготней, ссорой из-за игрушек, спорами из-за воспитания, с ревностью, которая никуда не делась даже спустя годы, с нашими семейными ужинами, где ни один вечер не проходил спокойно, потому что либо дети что-то устраивали, либо мужчины начинали спорить, кто из них лучший отец.

— Очевидно, я, — как-то заявил Урих, когда трое старших мальчишек с восторгом пытались разобрать на части безобидного сервисного дрона.

— Очевидно, нет, — тут же отозвался Раэль. — Потому что это именно после общения с тобой им всем кажется, что разбирать технику до винта — прекрасная семейная традиция.

— Это полезный навык.

— Это катастрофа.

— Это развитие интеллекта.

— Это хаос.

— Это жизнь, все ломать и заново строить, — неожиданно тихо сказал тогда Валериан, и мы все на секунду замолчали.

Потому что он опять попал в самое главное.

Именно так и было.

Это была жизнь.

Та самая, за которую мы тогда дрались на станции. За которую едва не умерли. За которую я готова была отдать все. И, наверное, именно поэтому теперь, когда вечером дом наконец начинал затихать, дети по очереди засыпали, последние огни становились мягче, а я оставалась в кольце рук, взглядов, голосов и совершенно невозможной любви троих мужчин, я иногда все еще ловила себя на одной и той же мысли.

Я выжила.

Не просто осталась жива.

Я дошла до счастья.

Странного. Шумного. Упрямого. Большого до невозможности.

И если бы мне предложили пройти весь этот путь заново со страхом, болью, станцией, черной планетой, медкапсулами, ревностью, ссорами, родами, бессонными ночами и очередью технори к нашей дочери, я бы все равно его выбрала.

Потому что в конце этого пути были они.

И наши дети.

И дом, который мы все-таки сумели построить на любви, которую тогда никто из нас уже не был готов потерять.