Полуночные признания - Дж. Л. Кенна

— И хватит вести себя, будто я скучная фарфоровая куколка, — выпаливает она. — Ты, мистер Фокс, тоже ничего обо мне не знаешь. Но я не трусиха. Отвечу на любой вопрос.

— Хорошо. Хочешь рассказывать секреты, Гримм? Хочешь красить друг другу ногти и рыдать о том, почему мы такие сломанные? Давай. Что он сделал? Расскажи, что твой бывший натворил такого, что ты с первой встречи обращаешься со мной, будто я в говне вывалялся.

— Алек, ты не святой. Когда мы познакомились, ты собирался трахнуть двух…

— И что? Ну и что? У меня здоровая сексуальная потребность. Это были две согласные женщины. Ты меня даже не знала, так какое тебе дело? И почему именно «никаких женщин в нашем номере» стало твоим условием? Почему не потребовала, чтобы перестал называть тебя Гримм в обмен на место в шкафу?

— Потому что… — ее грудь тяжело вздымается, когда она втягивает воздух через свои пухлые губки и выдыхает, будто проклинает меня. — Потому что…

— Потому что что?

— Потому что это напомнило мне, как я зашла в кабинет к бывшему и увидела, как его секретарша обхватила губами его член. Вот почему!

Черт.

Мудак изменял ей. Меня никогда так не предавали, потому что я вообще ни с кем не был в отношениях, но могу представить, что после такого доверие восстанавливать ой как сложно. Даже для такой крепкой женщины, как Уинтер. Для такой страстной женщины, как Уинтер.

— Сколько вы были вместе?

— Три года. А потом он бросил меня.

Мои брови мгновенно сдвигаются.

— Стоп… Ты поймала его на измене, но это он тебя бросил?

Уинтер закрывает крышку мороженого, решая за нас обоих, что мы закончили, спрыгивает со столешницы и убирает его в морозилку. Вырывает ложку у меня из рук, кидает обе в раковину, затем облокачивается на стойку напротив.

— Жалко, да? Я поймала его на измене, потом узнала, что это был не первый раз. Он умолял не бросать его, потому что всё еще любил, и я не ушла. Была такой идиоткой, помешанной на романтике. Думала, что любовь всегда побеждает. Что «навсегда» не случится, если мы не дадим друг другу право на ошибку. Так что я простила его. А через два месяца он сам меня бросил. И теперь, когда боль прошла и на смену пришла злость, могу признать: я всегда знала. Знала, что он не любит меня. Наверное, поэтому и оставалась – из-за этой дурацкой потребности «исцелять» бродяжек от самонанесенных ими ран. Смешная, да?

Наклоняю голову, разглядывая ее хрупкие черты. Впервые она опустила защиту и доверилась мне настолько, чтобы сказать что-то, за исключением указаний, куда мне лучше пойти и трахнуть себя. Что-то теплое пробегает по мне от этого нового уровня доверия между нами, и не могу решить, нравится мне это или вызывает тошноту.

— Нет, Уинтер. Это он смешон.

Неоновый свет часов на плите и микроволновке, смешанный с мягким светом из окон от далекого берега, ложится тонкими полосами на ее теплые карамельные волосы, ниспадающие ленивыми локонами на голые плечи.

Ее грудь поднимается от глубокого вдоха, затем опускается, когда она выдыхает. Уинтер нервничает. Чувствует себя уязвимой. Уверен, она очень старалась этого избежать. Особенно передо мной.

И вот тогда я замечаю мурашки, покрывающие ее тело.

Она открывает рот, чтобы заговорить, и нижняя губа дрожит. Понимаю, что уставился, но мне плевать. Видеть ее такой, без шуток, без похабных намеков, – хотя я бы с радостью трахал ее всю следующую неделю – пробуждает во мне что-то… неестественное.

Мою собственную уязвимость, что ли?

— Твой ход, Фокс…

— Что ты хочешь узнать, Уинтер? — мой голос опережает мысли, и я не успеваю его остановить.

— Что случилось «до десяти», Алек?

Блядь.

Не могу сближаться с Уинтер. Я ее даже не знаю. И она не хочет знать меня. Не понимаю, что в этой чертовой женщине так цепляет, и всё, чего я желаю – трахнуть ее и снять другой номер, чтобы больше никогда не видеть.

Но сейчас, когда она стоит в трех шагах, распахнув грудь и бросив свое разбитое сердце у моих ног, хочется сделать то же самое. Но я не могу. Не знаю, откуда уверенность, что ей можно доверять, но она есть. Однако, если я расскажу ей о своем прошлом, о детстве… она точно возненавидит меня.

Потому что тогда узнает, что я родом из самого ада, а не просто из богатой семьи с Уэст-Хиллз.

— Ад, Гримм. Ад случился. А ад – не место для ребенка. Или для мороженого.

Глава 7

Закрываю книгу, смахивая влагу с глаз. Три раза. Я прочитала ее трижды и, скорее всего, прочту снова: каждый раз она трогает по-новому.

Беру с тумбочки расческу и осторожно провожу ею по мокрым спутанным волосам. После пробежки с Алеком – которая, если честно, оказалась на удивление приятной, хотя он мог бы бегать кругами вокруг меня быстрее, чем Мари Кондо29 избавляется от хлама – мы разошлись по своим комнатам, чтобы принять душ и собраться.

Через час у нас дегустация тортов с кондитером курорта.

«Ад, Гримм. Ад случился. А ад – не место для ребенка. Или для мороженого».

Эти слова крутятся в голове с тех пор, как Алек их произнес. Вчера он резко оборвал разговор, и я поняла: больше он не скажет ни слова о своем детстве. Что он имел в виду? Через что пришлось пройти маленькому Алеку Фоксу? Ясно одно: я не знаю о нем и его жизни ничего. Так что больше никаких предположений.

Он тиран. Чудовище с жесткой кардионагрузкой и диетой, которая подарила ему почти нулевой процент жира, ямочки Венеры и тело, по которому хочется карабкаться, как по скале. Но это еще и чудовище с запертым сердцем, в существование которого я не верила. Не горжусь этим, но признаю ошибку. У Алека Фокса есть сердце, и оно тайно истекает кровью.

Чем больше времени мы проводим вместе, тем яснее понимаю, насколько он смертен.

Дверь распахивается, и Алек входит так, будто это его территория – и я в комплекте с ней.

Черные брюки сидят низко на бедрах, подчеркивая восхитительный