Оборванная связь - Рина Рофи

Из спальни донёсся сонный вздох Димы. Звук вернул меня в реальность. Я быстро, почти с паникой, сунула кольцо обратно в мешочек, мешочек — в рюкзак, рюкзак — в глубину шкафа. Сотрясла головой, будто пытаясь стряхнуть с себя призраков.

Я подошла к окну, раздвинула жалюзи. Город спал. Где-то там, в бизнес-центре «Взгляд Извне», был портал. А за ним — мир, где меня когда-то называли «госпожой» и «любовью». Мир, где лежало его тело. Мир, где, возможно, сейчас брат его ищет способ связаться с «лучиком».

Я потрогала свои прямые, тёмные волосы. Ничего общего с золотым лучом.

«Мой Белет… — подумала я снова, уже беззвучно, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Прости. Я не смогла остаться твоей. Я выжила. Но это… это не жизнь. Это просто ожидание, когда боль когда-нибудь станет тише».

Первые дни, недели, месяцы после того, как мне показали его холодное, пустое тело, я не верила. Отказалась верить. Это была ложь Артамаэля, очередная изощрённая пытка, попытка сломить меня, разорвать то, что он не мог контролировать. Белет был слишком силён. Он был князем, наследником, моим демоном. Он не мог просто… перестать быть.

Я закрывалась в наших покоях, которые вдруг стали огромными и ледяными, и вслушивалась. Всеми фибрами души, всей силой Ходячей, которая когда-то ощущала границы миров, я пыталась нащупать его. Тот самый канал, связь истинной пары, что была скреплена не просто клятвами, а смешением наших сущностей у алтаря в заброшенной капелле.

Раньше это было похоже на тихое, тёплое эхо в груди. Когда он был далеко, но жив, я чувствовала отголоски его настроения — всплеск ярости, волну усталости, тихую струйку нежности, направленную ко мне. Это был наш собственный, личный портал, невидимый и нерушимый.

А после того дня…

Я сидела на полу, обхватив колени, и впивалась сознанием в ту точку внутри, где всегда горел его маяк. И там была пустота. Не тишина. Не помехи. А именно пустота. Абсолютная, всепоглощающая. Как если бы отрезали целое чувство, оставив только онемевшую, кровоточащую культю души.

Связь была обрублена. Не разорвана в борьбе, не истончилась от расстояния. Её будто аккуратно, хирургически отсекли острым лезвием небытия. От неё не шли больше никакие сигналы. Ни боли, ни тоски, ни даже гнева. Ничего.

Именно это, в конечном счёте, заставило меня сдаться. Не тело. Не слова его отца. А эта оглушительная, предательская тишина внутри меня самой. Орган, которым я чувствовала его, атрофировался и умер. Онемел.

И тогда началось бегство. Я бежала не только от дворцов Ада и насмешливых взглядов слуг Артамаэля. Я бежала от этой внутренней пустоты. От себя, которая теперь была наполовину пустой, ущербной. Каждый вздох, каждый шаг напоминал о том, что часть моей собственной вселенной исчезла, оставив после себя чёрную дыру, засасывающую свет и смысл.

Я провела рукой по груди, там, где когда-то жило то эхо. Теперь там был просто холодный осколок памяти, искусственный и мёртвый. Связь не восстановилась. Не зашипела внезапно сегодня, когда голос Волота коснулся моего сознания. Она так и осталась молчаливой, мёртвой линией, уходящей в никуда.

Я отшатнулась от окна. Мне вдруг стало физически плохо от этого воспоминания. От осознания, что даже моё собственное тело, моя душа, стали могилой для того, что было самым живым во мне.

Я побрела обратно в спальню, к звуку ровного дыхания Димы. Я легла рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Он повернулся во сне и обнял меня, прижав к своему тёплому, живому телу. В его объятиях не было пустоты. В них был покой. Забытьё.

Я закрыла глаза, притворяясь, что засыпаю. Но внутри всё кричало одним и тем же, выученным наизусть за 180 лет отчаяния фактом: он мёртв. Не просто «умер». А стерт из самой ткани реальности, которую мы делили. И никакие порталы, никакие голоса братьев и никакие кольца в бархатном мешочке этого не изменят.

Связь обрублена. На том конце — вечная тишина. А на этом — я, призрак с тёмными волосами, пытающийся убедить себя, что можно жить, когда половина твоей души навсегда замолчала.

Следующее утро ворвалось в комнату не светом, а тупой, раскалённой болью, ввинчивающейся в виски. Я открыла глаза, и даже тусклый зимний свет из-за жалюзи показался пыткой. Не просто головная боль. Это был «откат» — знакомая, но забытая за годы спячки расплата за резкое использование сил. Вчера я не просто «посмотрела» на портал. Я погрузила в него своё сознание, плела нити, стабилизировала, а потом рванула прочь, как ошпаренная, оборвав все контакты. Это всё равно что резко выдернуть штепсель из розетки под максимальной нагрузкой. Искрит. Ломается. Болит.

Каждый нерв, каждая магическая «мышца», атрофированная за десятилетия, горела огнём и онемением одновременно. Голова была чугунной болванкой, по которой били молотом. Тошнило. Я лежала, уставившись в потолок, и тихо стонала, чувствуя, как мир качается в такт пульсации в висках. Похмелье от вина было бы благословенным детским лепетом по сравнению с этим.

Дверь в спальню скрипнула. Дима, уже бодрый, выбритый и пахнущий свежим кофе, заглянул внутрь. Его сияющее от вчерашнего успеха лицо тут же сморщилось в гримасу жалости и лёгкого укора.

— Ой-ой-ой, — протянул он, подходя к кровати. — Маш, это тебя так с вина что ли вчерашнего? Я же говорил, не мешай белое с красным. Или тебя один бокал так добил? Хрупкая стала.

Он сел на край кровати и положил прохладную ладонь мне на лоб.

— Не горячая вроде… Но видок, конечно, у тебя, будто по тебе танк проехался.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от его голоса, от запаха кофе, от всего этого нормального, человеческого утра, которое моё тело воспринимало как атаку.

— Наверное, — прошептала я, едва шевеля губами. — Голова… гудит. Умираю…

Он рассмеялся — добродушно, не понимая масштабов катастрофы.

— Не умрёшь. Я тебе таблетку от головы принесу, и крепкого чаю. И тишины. — Он наклонился, поцеловал меня в горячий лоб. — Отсыпайся, героиня труда. Дизайнерские подвиги, я смотрю, не проходят даром.

Он ушёл, оставив меня в кромешной агонии. Я слышала, как он на кухне гремит чашками, насвистывает. Он был счастлив. Его мир работал как часы: вчера — повышение, сегодня — забота о похмельной девушке. Просто. Логично.

А мой мир трещал по швам. «Откат» был не