Жажда хаоса - Джилл Рамсовер

и снова… и снова… пока тело не перестает дергаться от ударов по окровавленной плоти. Только тогда красная пелена перед глазами рассеивается, и я понимаю, что самолет летит неровно.

Шай вытаскивает безжизненного пилота из кресла в кабине.

Она жива. Слава богу.

Напряжение в груди ослабевает.

— Подойди и сними эти чертовы стяжки с моих запястий, — кричу ей, глядя на наших неподвижных похитителей — они либо мертвы, либо без сознания.

Она спешит ко мне, поднимает складной нож с пола и начинает лихорадочно резать пластик. Думаю, я понимаю ее спешку, у нас больше нет пилота, но ситуация до конца доходит до меня, только когда следую за ней в кабину и вижу мертвого на приборной панеле.

— Черт, черт, черт. Надеюсь, ты знаешь, как посадить самолет без приборов? — спрашивает она, нажимая на кнопки и переключатели наугад.

— Черта с два. Я вообще не умею сажать самолеты. Что случилось с пилотом?

— Думаю, пуля рикошетом от панели управления попала в пилота, выведя из строя и его, и приборы.

Мы стремительно теряем высоту, и вокруг нас, насколько хватает зрения, только лес. Я не из тех, кто паникует, но это плохо. Это реально, блядь, плохо.

Я тянусь через Шай и начинаю возиться с ремнями безопасности за ее спиной, засовывая ее руки в ремни, как будто она непоседливый малыш.

— Что ты делаешь? — требует она, пытаясь увидеть, что происходит.

— Пристегиваю тебя. Если мы падаем, то хотя бы будем пристегнуты. Теперь посиди спокойно секунду.

Она изо всех сил пытается справится со штурвалом. Я чувствую себя беспомощным. Я даже не знаю, как называется эта штука.

— Ты разбираешься в самолетах? — спрашиваю я, пристегиваясь.

— У моего кузена есть игра-симулятор полетов на Playstation, и я пару раз играла. Это считается?

— Получается да, потому что я точно не знаю, как управлять самолетом.

— Я сбрасываю скорость, чтобы замедлить нас. Это также значит, что мы быстрее опустимся на землю.

— Думаешь, не стоит лететь дальше, пока не найдем открытое место?

— Уже темнеет. Я не хочу усугублять ситуацию, пытаясь сесть в темноте.

Она права. Посадка вслепую звучит ужасающе.

Ее решительный взгляд встречается с моим, прежде чем она поворачивает ключ и выключает самолет. Жуть — это мягко сказано. Ни звуков, ни предупреждений. Ни криков, ни приказов. Только ветер, лязг и стоны металлического каркаса, который теперь стал планером.

Мы переходим в контролируемое падение, и мое сердце, кажется, репетирует нашу аварию, стучась о ребра. Через несколько секунд мы приближаемся к верхушкам заснеженных деревьев. Все, что происходит дальше, сливается в размытое изображение.

Скребущий звук деревьев по днищу самолета.

Момент, когда передняя часть цепляется за особенно большое дерево, и мы переворачиваемся.

Крики — ее и мои.

Треск плексигласа.

Вой гнущегося металла и оглушительный треск деревьев, ломающихся пополам.

Нас бросает в одну сторону, затем в другую. Калейдоскоп боли пронзает тело, а вращение выворачивает желудок, но я слишком напуган, чтобы блевать. Кроме того, нет времени. С последним рывком нас швыряет обратно в кресла с такой силой, что все становится черным.

ГЛАВА 10

Каллум Келли сломал два ребра, когда мне было девятнадцать. Я думала, мой брат убьет его после этого, хотя это была не совсем его вина. Мы спарринговали, и я специально сказала ему не сдерживаться.

Даже в том возрасте я была отличным бойцом.

Я начала тренировки по джиу-джитсу только на следующий год, но могла боксировать не хуже любого из моих кузенов. Я позаботилась об этом. В процессе перенесла множество травм, но до того дня у меня никогда не было сломанных ребер. Боль была невыносимой. Я не могла сделать ничего без пронзающей боли, которая разрывала меня изнутри. Даже дышать было больно. Страдания были постоянными, и заживление заняло целую вечность.

Я бы не пожелала такой боли никому, но сейчас вдруг благодарна за те сломанные ребра. Хотя чувствую, будто моя грудь сжалась, знаю, что, скорее всего, это просто ушиб, потому что боль совсем не похожа на ту, что я испытывала, когда ребра были действительно сломаны. Может показаться глупым быть благодарной за это, но одной проблемой меньше, а сейчас мой список проблем растет с каждой секундой.

Я делаю медленный, дрожащий вдох и открываю глаза.

Лежу на спине, не совсем вверх ногами, но под углом. На улице еще светло, хотя внутри искореженного самолета царит полумрак. Я оглядываюсь в поисках Ренцо и понимаю, что толстая ветка пронзила самолет между нами.

Волна страха угрожает захлестнуть меня.

— Ренцо? О Боже, Ренцо, пожалуйста, будь жив. — Дрожащими пальцами цепляюсь за застежку ремня, пытаясь освободиться, чтобы увидеть, что происходит по ту сторону кабины, хотя ужасно боюсь того, что могу найти. Когда расстегиваю оба ремня, поворачиваюсь на спине и хватаюсь за штурвал, чтобы заглянуть за ветку. Ренцо без сознания, но дышит, и, что самое главное, его ничто не пронзило.

Дрожащий выдох сотрясает мое тело.

Я видела, как мужчин избивали до кровавого месива. Я даже видела тело моего отца, пропитанное кровью, вскоре после его убийства. Мне не чужда смерть, но я чувствую своими ноющими костями, что увидеть глаза Ренцо широко раскрытыми и безжизненными сломало бы меня. Это было бы испытанием силы, которое не выдержала бы.

— Эй, здоровяк. Просыпайся. — Я наклоняюсь и похлопываю его по щеке. — Давай, Рен. Мне нужно, чтобы ты проснулся, сейчас же.

Я снова хлопаю его, на этот раз сильнее. Его брови сдвигаются, образуя складку на лбу.

— Вот так, здоровяк. Просыпайся. Нам нужно выбираться отсюда.

Когда его глаза открываются, я поражаюсь, насколько они голубые.

В моей семье много голубоглазых, включая меня, но я готова поклясться, что глаза Ренцо каким-то образом более голубые, чем любые, что когда-либо видела.

Он поднимает руку к голове, и морщится.

— Господи, мы живы.

— На данный момент. Но солнце садится, и теплее не станет. Нам нужно придумать план.

Он кивает, все еще немного ошеломленный, затем расстегивает ремень безопасности. Когда приподнимается, весь самолет скрипит и стонет. Мы оба замираем, как статуи.

— Что за черт? — выдыхает он.

— Не уверена. — Я смотрю на лобовое стекло, за которым виднеется густая стена сосновых ветвей. Видны лишь крошечные проблески света. Наклоняясь в сторону, пытаюсь заглянуть в боковое окно. Треск ломающейся ветки пронзает тишину