Злобный рыцарь - Мария Александровна Барышева

оглядев все, Костя увидел за столиком в углу Пашу, который выглядел совершенно так же, как и всегда, и Борьку, который поглощал коньяк в устрашающих количествах и с устрашающей же скоростью. Воротник его рубашки был расстегнут, смятый галстук торчал из кармана, и именно в этот момент, глядя на золотисто-коричневый галстучный хвост, Костя вдруг осознал, что верит. Это не было розыгрышем. Это не было сном. Все кончено. Он мертв.

Но подождите, а где же тоннель, ведущий к яркому свету? Где покойные добропорядочные родственники, взирающие на него с грустной укоризной? Где черти или ангелы? Где небесный суд, на котором ему объясняют, каким он был идиотом? Где, наконец, бесконечное ничто — единственное, во что он верил и что бы предпочел? Где это все? При чем тут Евдоким Захарович, несущий какую-то околесицу о распределениях и должностях, и кривоногий мужик в банном полотенце, ходящий за ним по пятам и не менее безумный? Почему он сам голый? Разве ему не положен хотя бы саван?

— Наверное, что-то напутали с адресом, — произнес Костя со всевозможным оптимизмом. — Я же должен был попасть на девятый день, на поминки? А тут только Борька с Пашкой сидят, треплются. Поминки, наверное, в другом месте.

— Нет, — ответил Георгий с разозлившей Костю беспечностью. — Если официально девятый день не проводится, то ты попадаешь туда, где тебя в тот день вспоминали близкие тебе люди. Не расстраивайся, тебе еще повезло. У многих девятого дня вообще не бывает.

— Ты хочешь сказать, — Костя медленно сделал развернутый жест в сторону углового столика, — что это и есть мои поминки? Что сегодня никто, кроме них, обо мне не вспоминает?

— Ну, — Георгий пожал плечами, — сейчас я должен бы сказать, что мне очень жаль... Хотя, на самом деле мне плевать.

Костя, не дослушав его, подошел к столику и остановился, растерянно переводя взгляд с брата, пытающегося выудить из пачки сигарету, на Пашку, разливавшего коньяк по рюмкам, и обратно. Два человека? Как же так вышло, что девять дней спустя его вспоминают только два человека?

— И давно ты узнал? — Паша поставил бутылку, отнял у Борьки пачку и сунул сигарету ему в рот.

— Да с месяц, — пробормотал тот. — Натаха по пьяни проболталась... Представляю, как он потешался надо мной все это время! Тоже мне брат, сука такая!

— Чего ж ты молчал?

— Ну так это... — Борька мрачно заглянул в рюмку, — понимаешь... Короче, в последнее время проблемы у меня с этим... Боялся я, Натаха уйти могла, а так хоть... Люблю я ее, понимаешь? Уж лучше он... Костян бы точно ее не увел, ему ведь плевать на нее. Ему на всех всегда было плевать — на баб своих, на нас с тобой!

— Ах ты сволочь! — сказал Костя, но никто за столиком его, разумеется, не услышал, хотя смешок Паши прозвучал вполне последовательно.

— Короче, казззел он был! — Борька вздернул руку с рюмкой, выплеснув часть коньяка себе на рукав, и посмотрел в потолок. — Слышишь, ты... там?! Казззел ты был!

— Я не там, а здесь, придурок! — Костя взмахнул рукой — больше для проверки, и Борькина опухшая и раскрасневшаяся физиономия пропустила ее сквозь себя без какого-либо ущерба.

— Боря, тихо, выведут! — напомнил Паша. — И вообще нельзя плохо о покойниках.

— А, вот как надо? — двоюродный брат сморщился. — Ну... Он в теннис хорошо играл. Ты клиента-то своего охмурил, или как?

— А то! — Паша усмехнулся. — Не клиент — золото! "Ягуарчика" забрал — как раз того, который Гельке приглянулся. И "доджик" — сказал, сестре подарок на свадьбу.

— Неплохо, — Борька выпил коньяк, чуть не уронив рюмку. — А совесть не мучит?

— А чего? — Паша развел руками. — На поминки ж я успел. Думаю, Костян не обиделся. Он же тоже человек деловой... был. Надо же, как глупо! Только в тот вечер с ним об этом говорили! И машину разбил отличную, и сам погиб, как идиот!

— И черт с ним! — подытожил Борька и потянулся к бутылке. Костя резко отвернулся и, не глядя на Георгия, сказал:

— Я хочу уйти!

— А что так? — тот ухмыльнулся. — Я бы еще послушал. Я тут прям растрогался!

Костя закрыл глаза, пытаясь успокоиться, после чего с трудом произнес полузабытое слово:

— Пожалуйста.

* * *

Вокруг снова была убогая, запущенная комнатка, на всех стенах которой цвели пыльные хризантемы. Георгий, забрав с пианино свою мочалку, уютно устроился на диване, Костя же стоял возле окна, невидящими глазами уставившись на складку серо-синей шторы. Ключи вновь вернулись на кольцо, и он даже не понял, когда и как это произошло. Кольцо болталось на его указательном пальце. Прохладное. Гладкое. Последнее ощущение из мира живых.

— Итак, — Георгий закинул руки за голову, — ты умер.

— Е...ануться об сарай! — сказал Костя.

— Не поможет. Хотя, в сущности, ты ведь уже это сделал.

— Да пошел ты!

— Не груби дедушке! — Георгий усмехнулся и посмотрел на настенные часы. — Быстро управились... Да ты не раскисай.

— Не раскисать?! — Костя яростно обернулся, и в ярости, впрочем, не забыв скромно прикрыться ладонями. — Я разбился в хлам! Мне снесло голову! Меня похоронили в старом костюме и галстуке со слониками! И всего через девять дней меня вспоминали только два человека, да вспоминали так, что лучше бы не вспоминали вовсе! Меня как будто и не было никогда! А ты говоришь не раскисать! Что мне теперь делать?! Что?!

— То же, что делают все остальные, сынок, — Георгий потянулся за бумагами, которые оставил Евдоким Захарович. — Работать. А ты думал — помер и все?! Арфы-облачка? Или тьма благодатная? Это еще нужно заслужить. Второе, во всяком случае, ибо, — наставник выразительно пошевелил пальцами ног, — о первом-то я ничего не знаю. Конечно, есть такое место... но о нем только слухи ходят, и меня что-то совсем не тянет их проверять.

— Работать? — озадаченно переспросил Денисов и огляделся. — Кем?

— Чем ты слушал, когда Захарыч языком-то молол?! — удивился Георгий. — Ты теперь хранитель. Как я. Как другие.

— И что же я должен охранять?

— Не охранять, а хранить! — поправили Костю с некоей торжественностью. — И не что, а кого! Лемешеву Анну Юрьевну. А тебе разве не сказали? Мы с ней в соседних домах живем, график ее с моим флинтом примерно одинаковый, потому меня к тебе и приставили. Вижу я ее частенько, но мой флинт с ней не общается.

Костя, после первой же фразы переставший понимать, о чем идет речь, только молча моргал.

— Что ты глазами хлопаешь? Одного не понимаю — у бедняжки других покойных родственников посердечней не нашлось, что ли? Хранительниц-то