(не) Желанная. Сапфировая герцогиня - Ирэна Рэй

— Соберано тревожится о вас, — сокрушённо качая головой, запричитала Лусия. — Всё время, что вы были в беспамятстве, не отходил от вашей постели.

— Оставь меня, — велела ей Риченда.

Кэналлийка поклонилась, пожелала ей доброй ночи, тяжело вздохнула и поплелась к двери:

— Храни вас Святая Октавия.

Риченда промолчала. Она больше не винила Рокэ в случившемся, но и встретиться с ним было выше её сил. Она отгородила себя от всего, что связывало её с трагедией.

На колокольне церкви Святой Августы в конце улицы Мимоз отзвонили десять. Риченда уже давно не посещала храм, даже перезвон церковных колоколов не зарождал в её душе желания помолиться. Создатель отвернулся от неё, и она не видела необходимости обращаться к нему.

За окном бушевала непогода: с низко надвинувшихся небес валил мокрый снег, в темноте под сильным ветром метались верхушки деревьев.

Откинувшись на спинку кресла, Риченда прикрыла глаза. В какой-то момент ей показалось, будто она видит перед собой благородное лицо — женственное и утончённое. Риченда растерянно моргнула, но образ на стене никуда не исчез.

— Кто ты? — прошептала она, но лицо на стене не отвечало. Лишь глаза молодой женщины стали ещё более грустными. Риченда вглядывалась в её черты, казавшиеся ей смутно знакомыми, пока в памяти не возникло имя. — Я знаю тебя, — сказала герцогиня, поднимаясь.

Через неприметную дверь в углу коридора Риченда вышла на винтовую лестницу для прислуги, спустилась на второй этаж и незамеченной прошла к дверям часовни.

Домовая церковь встретила её тишиной, нарушаемой лишь лёгким потрескиванием свечей. В нише у алтаря полная тайной печали ей улыбалась статуя Святой Октавии.

— Зачем ты звала меня? — спросила Риченда олларианскую святую и прапрапрабабку Рокэ.

Жена Франциска Первого Оллара умерла в родах и по приказу короля была причислена к лику святых. Он боготворил свою королеву, которая, прежде чем стать таковой, была герцогиней Алва. Риченда верила, что Октавия любила мужа и вышла за Оллара лишь для того, чтобы защитить своего сына — всё, что у неё осталось от былого счастья с погибшим мужем.

Риченде нравилось это изваяние, раньше она не раз приходила, чтобы принести цветы и увидеть светящееся добром и тихой нежностью лицо, но сегодня что-то неуловимо изменилось в атмосфере часовни. Словно благодать, которую она почти физически ощущала в свои прежние визиты сюда, исчезла. В окружающем сумраке лик Октавии был неожиданно строгим и скорбным, а глаза смотрели печально, тревожно и со странным укором.

Подчинившись порыву, девушка подошла к Октавии, коснулась рукой мраморного изваяния. И тут же против воли на неё бешеным потоком, грозя унести в бушующее безумие, нахлынули душераздирающие воспоминания о пережитом.

Они размыли волю, заполняя разум, и Риченда с новой силой ощутила всю свою боль и отчаяние. Она словно очнулась от сонного затяжного забытья и вернулась в жестокую и нерадостную теперь для неё реальность.

Под тяжестью этих воспоминаний, жадно глотая воздух и задыхаясь, Риченда закрыла глаза. Ноги подкосились, девушка рухнула на колени.

— Почему? — болезненно простонала она, запрокинула голову и натолкнулась на взгляд Октавии, вдруг потеплевший и наполнившийся пониманием.

Лицо святой будто просветлело, и по щекам Риченды нескончаемым потоком потекли слёзы. Она заплакала впервые с того дня, впервые за долгое время. Она привыкла ничего не чувствовать: ни боли, ни тоски, ни горечи утраты, и это её спасало. Но сейчас на неё разом навалилось все самое тяжёлое, что днями и неделями копилось внутри.

Прижавшись ладонями к каменному постаменту, она забилась в рыданиях так громко и безутешно, будто все эти мучительные дни, которые она заставляла себя проживать, в одно мгновение вырвались наружу.

Сидя на холодном мраморном полу, она горько оплакивала свою потерю и свой безмерный страх признать и принять её. Этот страх не отпускал её все эти долгие недели, притаившись в самых дальних уголках души, а сейчас стремился на волю вместе с рыданиями. И не было ему конца в эту промозглую зимнюю ночь, когда впервые так остро ощущалась утрата и так нестерпимо болело измученное сердце…

Ночь, проведённая в слезах и молитвах, полностью опустошила её, но и принесла долгожданное облегчение.

Утром, когда Лусия расчёсывала ей волосы, Риченда, кажется, впервые за последние недели действительно увидела себя.

Она смотрела на своё отражение не слепо, ничего невидящим взглядом, а ясным и осознанным, будто очнулась после долгого сна.

Её поразили резкая худоба и смертельная бледность. Лицо приобрело восковой оттенок, черты его заострились, единственным живым местом на нём оставались большие дымчато-серые глаза. Под прозрачной кожей отчётливо проступали голубые нити вен, и лишь по слабому подрагиванию пульса на шее можно было догадаться, что жизнь ещё теплится в её измождённом теле.

Риченда покачала головой. Больше ничего в ней не напоминало о «Сапфировой герцогине».

Риченда отвернулась от зеркала и обвела взглядом спальню, которую ещё несколько минут назад считала своим надёжным убежищем. Сейчас ей казалось, что комната давила на неё всеми четырьмя стенами, и Риченде захотелось немедленно покинуть её. И это желание оказалось первым проявлением чувств, которое она ощутила за последнее время. Она больше не могла быть одна.

Никогда раньше одиночество не казалось ей таким нестерпимым. Чтобы избавиться от него, ей нужно было заново собрать себя воедино, перестать трусливо бежать от самой себя и одолевающих её страхов, найти в себе смелость открыть дверь темницы, в которую она заточила свои тело и душу, ступить за порог и уйти.

«Только вот куда?..» — спрашивала себя Риченда, пока не пришла спасительная мысль о доме.

Глава 12

Был поздний вечер, когда Риченда негромко постучала в знакомую чёрную дверь с резными завитками, и, дождавшись ответа, вошла.

Портьеры на окнах были плотно задёрнуты, ярко горел камин, по тёмным стенам расползались багровые отблески и плясали косые тени. Письменный стол был завален бумагами и корреспонденцией, к которым, казалось, никто не прикасался. На секретере не стояло ни одной бутылки, их вообще не было в комнате, как и ни одного наполненного бокала.

Рокэ привычно сидел в накрытом блестящей чёрной шкурой кресле и неотрывно смотрел на языки пламени, лижущие поленья. На мгновение Риченде показалось, что всё как раньше, что сейчас она подойдёт к нему, опуститься в кресло напротив, а он предложит ей бокал «Слёз».

Риченда моргнула, отгоняя непрошеные воспоминания. Ничего и никогда уже не будет, как прежде.

Алва