Наследник для его темнейшества - Карен Смит

— Но ему же надо размяться, выйдя из клетки, — хохочу я, смотря, как наглец, посмевший глазеть на мою... на Титрэю. На мою Титрэю. Да. Пусть поймёт, что совершил ошибку. Опускаю пленника на колени в смиренной позе перед своим троном.

— Теперь ты понимаешь, кто ты? Ты больше, чем раб, ты ничто, — ставлю на место глупца. Сверкнув на меня глазами, парень пытается освободиться от моей магии, но это невозможно. Его жалкие попытки выглядят как подрагивание на кончиках пальцев и ничего больше. Я поднял его жестом руки под потолок высокого свода и сбросил вниз, забирая свою тьму обратно. Пара секунд полёта и громкий шмяк о каменный пол.

— Хозяин, это не гуманно, — надул щёки Салазар, подходя к застывшему в неестественной позе телу. Умереть он не может. И даже закричать сейчас он не в силах.

— Не читай мне нотаций, ты сам недавно так шлёпнулся, — хохочу я, разваливаясь на троне.

— И почему я до сих пор вам служу... — ворчит слуга, взяв Ларсена за руку и таща его в клетку. Не очухавшийся ещё парень смешно бился лбом о каменный пол. То есть вот это у нас гуманно? Ладно, всё равно скоро придёт в себя.

В приподнятом настроении я поднялся со своего места и спустился вниз.

«Лучше пытки может быть только две пытки», — с этой мыслью я расправил крылья и облетел свои владения, пугая всех до инфаркта. Прекрасно смотреть, как грешные души свариваются внутри. Замечательно, когда самые страшные существа на свете подпрыгивают на месте от страха.

— Напоминаю, вы все мертвы, аха-ха-ха, — рассмеялся я так громко, что даже у бестелесных пошла кровь из ушей. Замечательный день.

Ближе к вечеру, когда я проверил работу своих слуг и выслушал плаксивую историю очередной заблудшей души — наступил вечер. Воры, убийцы или лгуны часто оправдывают себя чем-то, рассказывают свою жизнь как драматический спектакль, винят судьбу и всех вокруг, кроме себя, в том, что случилось.

За долгие годы я научился слышать в этих рассказах не боль, а трусость, и испытывать к грешникам не сострадание, а брезгливость.

Почему бы не сжечь девушку заживо в доме, не разбираясь, кто она такая? И что только она и спасла этих идиотов от верной гибели, согласившись вернуться в город. Не узнав правды, сразу бросаться в бой, нападать на противника, а потом бежать, сверкая пятками. И так всегда.

Заметив мой скучающий взгляд, осуждающий всех и вся, мой слуга зачем-то снял с подставки шар для наблюдения и вручил мне.

— Зачем? — спросил я непонимающе.

— Вы скучаете по ней, я вижу, — ответил Салазар тихо, будто это большой секрет. Он не осуждал меня, а я не наказывал его за дерзость.

— Ты хороший слуга, Салазар, — кивнул я мужчине с похвалой, и тот, поклонившись, удалился.

Титрэю я нашёл очень быстро. Девушка сидела на деревянном полу возле печи и, подкидывая поленья внутрь, напевала очень грустную песню. Иногда в ней не было рифмы, но по выступившим слезинкам на щеке я понял, что она скорбит, и рифма в такой момент не нужна.

— Не разрывай себе сердце состраданием, он того не стоит, — произнёс я за женской спиной, и плечи девушки дрогнули. Песня прекратилась на несколько мгновений, но упрямая Титрэя, несмотря на моё присутствие, продолжила петь, переведя дыхание. Я приблизился вплотную и погладил её по светлой макушке ладонью, окутанной тьмой. Не такие яркие ощущения, как если бы я трогал её сам, не через расстояние. Я окутал её тьмой со всех сторон в желании быть ближе, чувствовать её сердцебиение и вздымающуюся грудь от дыхания. Только лицо не хотелось закрывать, чтобы не мешать чудной, пусть и жалостливой песне. Голос Титрэи был терпким, как вино, и пьянил мою голову. Звуки растекались по комнате, как сладкая патока, с ложкой подпалённого солнцем дёгтя. Она совершенство. Как небо. Как горы. Как море.

Моя тьма ластилась к ней, как ласковая кошка у ног хозяйки. Моя магия переплеталась с её кожей, рвалась нырнуть в вену, чтобы оказаться внутри, растечься по всему телу магнии.

Я устроился сзади и распахнул дверцу печи. Девушка лишь на мгновение замерла от неожиданности, но продолжила свой напев. Огонь подчинился моей воле и затанцевал медленный танец на поленьях. Красновато-жёлтые фигурки людей изображали местные народные забавы: прыжки через костёр, махание платком своему суженому и танец с мечами.

Оперевшись на меня спиной, Титрэя расслабилась, находясь будто в коконе из тьмы, и заворожённо смотрела на огненное представление.

— Что с ним будет? — неожиданно спросила девушка, прерывая танец на поленьях.

— Ты так печёшься о людях, которые чуть не сожгли тебя заживо...

— Что с ним, Арагул? — обратилась собеседница по имени, и мне это жутко не понравилось.

— Какой судьбы ты для него желаешь? — ответил вопросом на вопрос.

— Справедливой. Ларсен помог мне. Пусть он и охотник, но в нём было что-то человеческое. Ты множишь горе вокруг себя, Арагул.

— Не будь такой категоричной. Горе множат люди, а я всего лишь слежу за балансом. Ты ничего не знаешь обо мне и не пытаешься меня понять. Другой бы спятил на моём месте и давно снёс с лица земли людские деревни, чтобы не видеть их предательств и жестокости.

— Разве не за этим тебе нужен наследник? Чтобы подчинить людей полностью и при жизни, и после смерти.

— Напугать, показать истину, но подчинить всех не удастся. Зло внутри растёт независимо от условий, оно просто есть.

— Разве тьма и зло не одно и то же?

— Вовсе нет. Тьма — это отсутствие света, а зло — это желание отобрать свет у других.

Титрэя задумалась над моими словами и лёгким движением руки закрыла дверцу печи.

— Я выросла наполовину человеком, наполовину лесным зверем. Отец отобрал у меня людскую жизнь, а ты отбираешь мой лес. Где мне спрятаться? Где меня наконец не тронут? — задала вопрос девушка с болью в сердце. Впервые за долгое время мне стало стыдно. Беглянка права, её жизнь мало похожа на ту, которой завидуют.

— Я могу сделать тебя королевой, — предложил я, но Титрэя помотала головой.

— На костях и крови ничего не построить. Я хочу свой мир, тёплый и светлый. Где нет смерти, где нет боли. Куда могут прийти те,