Слишком хорошая жена - Амина Асхадова

— Поэтому ты сказал, что не любил меня? — тихо спрашивает она.

— Да.

Пауза.

— Потому что если бы ты сомневалась… если бы ты искала меня… они бы нанесли тебе вред.

Я закрываю глаза на секунду.

— Я должен был сделать так, чтобы ты меня возненавидела. Чтобы ты не ждала. Не надеялась. Не пыталась связаться. Поэтому я появлялся на всех мероприятиях с другой — чтобы поверили они и… ты.

— Ты не только везде появлялся с ней, эта женщина приходила в дом моих родителей после Нового года и говорила мне гадости… — вспоминает Ева.

— Да, мне жаль… в тот день за тобой началась слежка, и мы должны были отвести от тебя подозрения…

— Тогда за мной следил мужчина, это я помню, — говорит она. — Но это все равно было жестоко.

— Это было жестоко, но это было нужно, милая, — поясняю ей.

Она качает головой.

— Ты уничтожил меня, Мирон.

— Я знаю.

Голос срывается.

— И я делал это осознанно. Каждый шаг.

— Домик за городом… — она усмехается сквозь боль. — Это тоже был расчет?

— Это был способ проститься ненадолго, — отвечаю я честно. — Я знал, что это последние дни, когда могу быть с тобой. Я хотел, чтобы у тебя остались хорошие воспоминания.

— Лера… — вдруг говорит Ева.

Я киваю.

— Она знала. С самого начала. Я просил ее быть с тобой, не оставлять одну и контролировать, чтобы ты не делала глупостей. Чтобы ела. Чтобы выходила из дома.

— Путевка… — шепчет она.

— Моя идея, — говорю я. — Море было безопаснее, чем город. Я отправил туда людей. Тот мужчина на пляже, который защитил тебя от амбала — мой человек.

Она вздрагивает.

— Значит, мне не показалось…

— Нет. За тобой действительно следили. И я… тоже был там в тот день, но не мог показаться.

— Я тебя, значит, видела…

Я глубоко вдыхаю.

— Вчера их посадили, Ева.

Она резко поднимает голову.

— Посадили всех, кто приходил ко мне, кто угрожал мне и моей семье. Это было долго и грязно, но вчера все закончилось. Поэтому я здесь, родная.

Я смотрю на нее прямо.

— И как только я узнал о решении суда — я поехал сюда. Потому что больше мне не нужно было делать вид, что ты мне безразлична.

Тишина в палате становится плотной.

— Ты лишил меня права выбора, — говорит она наконец. — Ты решил за меня…

— Да, — отвечаю я. — Потому что если бы дал тебе выбор — ты бы выбрала меня и остаться рядом. А я не имел права на такой эгоизм. Это было опасно…

Она молчит.

Дочка тихо сопит у нее на груди.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить, — говорит Ева.

Я киваю.

— Я не прошу прощения. Я просто хотел, чтобы ты знала правду.

Я тянусь и осторожно касаюсь ее ладони.

— И чтобы ты знала: я никогда не уходил. Я просто был слишком близко к аду, чтобы позволить тебе быть рядом.

Глава 16

Первые дни после родов тянутся бесконечно.

Не потому, что много событий или слишком тяжело — наоборот, все происходит медленно и даже как-то… спокойно. Я живу в режиме полушепота — даже мысли стараюсь не формулировать слишком громко, будто боюсь спугнуть то хрупкое равновесие, которое между нами с Евой возникло.

Дочь почти все время спит.

Когда я впервые беру ее на руки осознанно — у меня подкашиваются ноги.

Она крошечная.

— Это Алиса, — говорит Ева тихо. — Я решила так.

Я киваю.

— Красивое имя.

— Ты не против? — в ее голосе настороженность.

— Я буду рад любому имени, которое выбрала ты.

— Хорошо… Только держи голову.

— Я знаю, — отвечаю я и понимаю, что голос дрожит.

Я сажусь. Боюсь стоять — кажется, если сделаю лишнее движение, мир снова развалится. Алиса сжимает пальцами край моей рубашки, и внутри что-то ломается окончательно.

— Привет, — шепчу я.

Я понимаю: каждый мой жест сейчас — экзамен.

Ева не прогоняет меня.

И это — максимум, на который я имею право.

Я с ними каждый день.

Привожу продукты, лекарства, подгузники. Помогаю с бытовыми мелочами — что-то починить, что-то донести, что-то вымыть. Я не касаюсь ее без необходимости. Не задаю вопросов, на которые Ева не готова отвечать. Я будто хожу по тонкому льду и знаю: один неверный шаг — и трещина пойдет по всему.

У Евы нет оснований не верить мне, потому что историю с мошенниками, которых я усадил за решетку, крутили в СМИ еще несколько месяцев, краденное у пенсионеров — возвращали, а к моей семье еще на некоторое время приставили охрану и брали интервью для разных каналов, где я рассказал все в мельчайших подробностях.

Проходит еще неделя.

Я уже знаю, как менять подгузник так, чтобы Алиса не плакала. Знаю, что она любит, когда ей гладят ладошку, и не любит, когда резко меняют свет.

Ева устает. Сильнее, чем пытается показать.

Однажды она просто садится на кухне и закрывает лицо ладонями.

— Я не справляюсь, — говорит глухо.

— Ты справляешься, — отвечаю. — Ты самая лучшая мама для нашей дочери.

И это правда.

В этот вечер я остаюсь впервые с ночевкой.

Не потому, что мы договорились. Просто Алиса долго не засыпает, Ева на ногах с самого утра, и в какой-то момент она говорит:

— Ты можешь остаться…

— Конечно.

Ночью слышу, как Алиса плачет. Поднимаюсь раньше, чем Ева успевает встать. Беру ребенка и качаю, и только через полчаса дочь успокаивается.

Проходит еще несколько дней.

Мы начинаем гулять втроем. Ева идет чуть впереди. Я — сбоку, с коляской.

— Ты можешь идти рядом, — говорит она однажды, не глядя.

Я делаю шаг ближе. Только один.

— Мне все еще больно, — добавляет она спустя паузу. — Я не знаю, смогу ли забыть… мне было очень больно, Мирон…

— Я не прошу забыть, — отвечаю. — Я прошу позволить мне быть рядом.

— Ну почему ты просто не сказал мне правду?

Вопрос звучит спокойно. Без истерики. И от этого еще больнее.

— Потому что знал, что ты не уедешь, — отвечаю честно. — Ты бы осталась. Ты бы рисковала. Ты бы сказала, что справишься. А я не имел права на этот риск, я тебе говорил…

— Ты решил за меня, — тихо говорит она.

— Да.

— Ты лишил меня выбора.

— Да.

Я не оправдываюсь. Мне нечем.

— Если бы с вами что-то случилось, я бы не пережил этого. Никогда.

Проходит еще время.

И все это время я учусь быть отцом.

Учусь быть мужчиной, который не диктует условия, а который ждет — ждет, когда его