Слишком хорошая жена - Амина Асхадова

Однажды ночью Ева засыпает у меня на плече.

Но чаще она злится на меня. Иногда уходит в себя. Иногда позволяет мне быть ближе — посидеть рядом, помочь с купанием Алисы, подать полотенце, придержать дверь.

Каждый такой момент — как шаг вперед.

И я знаю, что если мне понадобится вся жизнь, чтобы снова заслужить ее доверие — я готов.

Потому что теперь у меня есть не только любовь.

У меня есть ответственность.

Есть Алиса.

И есть женщина, без которой я, к черту, жизнь не смыслю…

Глава 17

Я не жду, что меня простят. Это первое, что я усвоил за эти недели.

Прощение — это категория, которая находится вне моей компетенции. Я не могу его заслужить, вымолить или заслужить снова. Оно либо случится само, либо нет. И если нет — я все равно останусь. Потому что речь больше не только обо мне, а теперь еще и о дочери.

Мы с Евой живем в режиме функционального партнерства. Я — тот, кто привозит, приносит, чинит, моет, держит. Ева — центр вселенной, вокруг которого вращается Алиса и, по остаточному принципу, я. Она не прогоняет меня, но и не впускает дальше, чем ей удобно. Я научился считывать границы по движению ее плеч. Если она напряжена — я делаю шаг назад, если вздыхает и не убирает руку — могу остаться рядом.

Но чаще всего она злится.

Злость Евы — это когда я говорю что-то, а она смотрит сквозь меня, и я вижу, как она перематывает в голове тот день, когда я ее предал. Когда вера разлетелась на осколки. Я не знаю, как больно эти осколки впиваются, но знаю, что каждый раз, когда я рядом, какой-то из них, возможно, делает ей очень больно.

Я принимаю это.

Она имеет право на любую злость, которая у нее есть.

— Ты сегодня остаешься? — спрашивает она вечером.

Это не приглашение. Это скорее констатация: «Если останешься — я не выгоню, но и рада не буду».

— Если ты не против.

— Я справлюсь и сама, — говорит она, и это звучит как напоминание.

— Я знаю, — отвечаю я. — Ты справляешься со всем одна. Я здесь не потому, что ты не справляешься.

— А почему?

Вопрос застает меня врасплох. Она редко спрашивает прямо.

— Потому что я хочу быть здесь. Потому что это мое место. Я не знаю, вернется ли доверие вообще, — говорю я, глядя ей в глаза. — Но я здесь.

Она молчит, потом отворачивается.

— Ты всегда так уверенно говоришь.

— Это не уверенность, это отсутствие альтернатив, Ев.

На следующий день она предлагает съездить в домик.

— Зачем? — спрашиваю я, и голос звучит сипло.

— Хочу проветриться. И Алисе полезно. Если ты занят…

— Я не занят.

Она кивает, и я начинаю собираться.

Мы едем втроем. Ева на переднем сиденье, Алиса в автокресле сзади. Я веду машину медленно, осторожно, словно везу хрусталь. И это правда так: два самых хрупких существа в моей жизни сейчас у меня в машине, и я боюсь даже чихнуть.

Ева молчит всю дорогу. Не включает музыку, не смотрит в телефон. Смотрит в окно, и я вижу в отражении стекла, как она кусает губу. Она думает о чем-то, что я не могу прочитать. И это меня пугает больше, чем если бы она кричала.

Дом встречает нас запахом воспоминаний. Я открываю окна, пока Ева укладывает Алису в переноску. Дочь не спит — вертит головой, рассматривает новые тени на стенах. В ней вообще много от Евы: та же сосредоточенность, то же упрямство, когда она не хочет засыпать.

Я занимаюсь бытом. Включаю отопление, проверяю, есть ли горячая вода. Делаю это автоматически, потому что если я остановлюсь, то начну думать о том, что здесь все было по-другому. Здесь я готовился ко лжи, которая должна была ее защитить.

Вечером Алиса засыпает быстро — новая обстановка утомила. Мы остаемся на кухне вдвоем. Я сварил кофе, хотя не уверен, что Ева будет пить. Она смотрит на кружку, потом на меня.

— Ты помнишь, как мы здесь сидели? — спрашивает она.

— Помню.

— Тогда было все очень плохо…

Я молчу. Потому что сказать мне нечего.

— Ты знаешь, что самое обидное? — Она не ждет ответа. — Не то, что ты врал. А то, что ты делал это так… убедительно. Ты смотрел мне в глаза и говорил, что больше не сделаешь больно. А сам уже знал, что сделаешь. Уже тогда.

— Я не знал, что придется уйти, — говорю я. — Я надеялся, что все обойдется.

— Ты надеялся, — повторяет она, и в голосе появляется что-то новое. — А я поверила. Я правда поверила, что у нас все будет. Что я наконец-то в безопасности.

Последние слова бьют под дых.

— Ева…

— Не надо, — она поднимает руку. — Не надо сейчас говорить, что ты это делал ради меня. Я слышала это сто раз. Я знаю, что ты хотел как лучше, но от этого не легче, Мирон. Понимаешь? От того, что ты хотел как лучше, мне было так же больно.

Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют.

— Я не буду говорить, что это было ради тебя, — говорю я. — Я скажу так: я не нашел другого способа. Я искал. Я перебирал варианты каждый день. И каждый раз приходил к одному: если они узнают о тебе, ты станешь мишенью. Не потому, что ты слабая. А потому, что я люблю тебя, и это самое очевидное уязвимое место, по которому они бы ударили.

— Ты мог мне рассказать.

— Ты бы не уехала.

— Это мое решение!

— Я не хотел, чтобы тебе пришлось его принимать, — говорю я жестче, чем планировал. — Я хотел, чтобы ты была в безопасности. Даже если для этого мне пришлось стать для тебя тем, кого ты возненавидишь.

Тишина звенит.

— Я тебя не ненавижу, — говорит Ева тихо.

— Знаю.

— Я пыталась. Не получилось.

Я смотрю на нее, и впервые за эти недели вижу не усталость, не злость, не холод. Я вижу боль, которая не знает, куда себя деть. Она носит ее в себе, как носят тяжелую сумку — перекладывая из руки в руку, но не выпуская.

— Я не прошу тебя простить меня, — говорю я. — Я прошу только об одном: дай мне быть отцом для Алисы. Дай мне быть рядом. Я не буду давить, не буду требовать, не буду напоминать о том, что между нами было. Я буду просто здесь. Столько, сколько ты