Пьяная Паучиха - Ксения Алексеенко

  Это была богатая почва для того, чтобы договариваться. Возможно, удастся получить консультацию эмпата по поводу куска льда на чердаке бесплатно, если еще немного надавить.

  Но Жаннэй, похоже, было плевать на любую замаскированную угрозу - или она ее просто не заметила.

  - А разве, когда ваш отец умер, вам не казалось, что мир скорбит вместе с вами? Я бы уже бежала к машине, Рео рода Улы. Бегите. Бегите быстрее, пока Варт не взорвался.

  Она была крайне убедительна. Было что-то в этих черных глазах, что-то темное, злое; что-то, что говорило прямо: шутки кончились. Беги, пока тебя не сожрало то, что шутить не умеет.

  И Рео побежал.

  Рео не помнил, что он чувствовал, когда умер отец. Это было давно, да и мало кто помнит свой подростковый кризис отчетливо.

  Это и есть психологическая защита?

  Наверное.

  Чужое горе настигло его на выезде, и, казалось, вскрыло собственное, давно похороненное, мертвое.

  Он вышел из машины, долгим, тупым взглядом посмотрел на шлагбаум - всего лишь пара шагов, и он избавится от чужого воздействия, вон она, свежая соль в канавке...

  А потом на флагшток.

  Он и не знал, как тяжело поднимать этот окосов черный флаг...

  В честь Талины Хин-Элу? В честь отца?

  Этого он тоже не знал.

  11.

  За этот месяц Саю получила столько новых впечатлений, сколько не набралось бы и за весь прошедший год.

  Она никогда еще не чувствовала себя такой... несуразной. Было ли дело только в кошмарной стрижке или же еще и в новом цвете волос, который ей совершенно не шел, в одежде ли с чужого плеча, сидящей на Саю, как на пугале, в бровях ли, которые из-за черной краски казались слишком толстыми и густыми...

  Когда наутро после их с Ланерье маленького эксперимента с ножницами и краской Саю увидела себя в зеркало, она так и застыла чуть ли не на полчаса. Ее взгляд метался по отражению туда-сюда, выхватывая все новые и новые детали нового имиджа, а ее мозг никак не мог воспринять картину полностью. Может, для нее это было чутка слишком. Перегруз.

  И вообще, не стоило позволять Ланерье выбривать правый висок. Но кто знал, что на второй висок ему вдохновения уже не хватит!

  "Ты уверена, что готова сходить за продуктами?" - спросил тогда Ланерье, - "Это может быть опасно, вдруг кто-то тебя увидит и узнает".

  Саю тогда захихикала. Она очень долго хихикала. Было в этом хихиканье что-то истерическое. Ладно, это и была истерика.

  "В таком виде? Да меня мама родная не узнает, не волнуйся".

  Еще бы. Мудрая Лелле глазам бы своим не поверила. Не так она дочь воспитывала. Саю чувствовала себя какой-то ну очень обновленной версией себя.

  Саю до того никогда не носила одежды, которая ничего не подчеркивала, не шла к глазам, не позволяла визуально удлинить шею или увеличить грудь. Даже школьную форму в свое время мама заботливо ушивала и стратегически укорачивала, хотя Саю ходила в школу для девочек. Она всегда должна была быть при полном параде и в лучшей форме. На всякий случай. Мало ли что.

  И подготовка к этому "мало ли" всегда занимала уйму сил и времени.

  И тут внезапно оказалось, что можно просто... ну... надевать одежду. Какую-нибудь. Ланерье все равно, он вообще слепой. И всем остальным тоже. Они не слепые, но им все равно.

  Саю никогда раньше не умывалась водой из-под крана (до этого она придерживалась сайманской системы ухода за кожей, которая занимала где-то час с утра и полтора вечером, и включала в себя столько бутылочек и притираний, что Саю и сама точно не помнила их количества, хотя и во сне бы не перепутала порядок нанесения всего этого богатства) и не мыла волос каким-то там шампунем - она даже не была уверена, что это вообще шампунь, на найденной в ванной Ланерье бутылке не было этикетки. Но вещество пенилось.

  Она с удовольствием готовила для хозяина дома здоровые блюда по рецептам прабабушки, но и это было развлечением, а не обязанностью, и блюда потихоньку упрощались - сначала они были красивыми, здоровыми и сложными, а потом потихоньку Саю перешла на простые и вкусные. Лунные дни Саю они вообще провели на растворимой лапше и сосисках - и это было замечательно, потому что в отличие от матери, которая всегда считала такое глупостью и слабостью духа, Ланерье был совершенно уверен, что если уж девушке хочется целый день валяться с книжкой вместо того, чтобы готовить ему завтрак, обед и ужин, то, наверное, на то есть причина. Даже если этот день в итоге затягивается на три дня.

  Его вообще раньше, кажется, не кормили особо, никто не заплетал ему косичек и не стирал халаты (которые оказались особенным типом жреческого одеяния). Он кое-как справлялся, и никому в голову не приходило, что ему может быть нужно что-то еще. Он ведь и не просил, а предложение могло его обидеть. А забота Саю была благодарностью, а не попыткой пожалеть. Так что Ланерье был рад, что когда-то не смог отказать Жаннэй в ее странной просьбе, а Саю впервые за много-много лет с тех пор, как мама доверила ей пересадить молочай, чувствовала себя по-настоящему нужной и полезной.

  Ведь если она отсюда исчезнет, пыль снова заполонит квартиру, за годы спрессуется в грязь и грязь-под-грязью; Ланерье исхудает до состояния скелета, а проклятая лапша снова захватит холодильник.

  Кроме того, никогда раньше Саю не было так просто ходить по улицам одной. Ее... не замечали. Она была... неприметной. Даже мелкая шпана не видела в ней девушки, и не нужен был брат или подруга, чтобы отгонять навязчивых ухажеров. Ну, почти, пара неадекватов все-таки привязались однажды, но она вовремя шмыгнула в магазин.

  С мамой она, к счастью, так ни разу и не столкнулась. Зато она освоила дорогу в местный супермаркет, научилась покупать крупу и туалетную бумагу по скидке, что вообще-то не так уж и сложно, если последний год тебя только