Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

— Вы ничего не можете сделать, — тихо сказала я. — Никто не может. Только ждать.

Я вышла из кабинета, прошла через пустой оупенспейс, нажала кнопку лифта. Ждала, глядя на закрытые двери, на своё отражение в матовом стекле. Бледное, чужое лицо. Глаза, которые смотрели на меня с осуждением.

Лифт приехал, я зашла, нажала на первый этаж. Двери закрылись, и я осталась одна в маленькой кабинке, под мерный гул механизма.

Я достала телефон, набрала номер Маши.

Гудки. Автоответчик.

Я набрала Жене. Тишина.

Лере. Ничего.

Я сползла по стене лифта, села на пол, обхватив колени руками. Лифт ехал вниз, отсчитывая этажи, а я сидела и слушала гудки, которые никто не снимал. И знала, что буду звонить снова. И снова. И снова. Потому что если я перестану звонить, это будет значить, что я сдалась. А я не имела права сдаваться.

Лифт остановился, двери открылись. Я поднялась, вытерла слёзы, поправила волосы. Выходя в вестибюль, я почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Оглянулась — Кирилл стоял у окна на седьмом этаже, смотрел вниз, на меня. Я не видела его лица, только силуэт на фоне света.

Я отвернулась и вышла на улицу.

Снег пошёл снова. Крупные хлопья падали на лицо, таяли, смешиваясь со слезами. Я подняла голову и посмотрела на небо — белое, низкое, пустое. Где-то там, над океаном, может быть, всё ещё летел самолёт. Или уже не летел.

Я достала телефон, набрала номер Вари.

— Я еду в аэропорт, — сказала я. — Жди меня.

И пошла через снег, не чувствуя холода, не видя дороги, не зная, что ждёт меня впереди. Зная только одно: я должна быть там. Я должна ждать вместе с ними. Потому что если есть хоть один шанс, хоть одна надежда, я обязана быть там, когда они вернутся.

Они обязательно вернутся.

Они просто не могут не вернуться.

Я ещё не знала, что этот вечер разделит мою жизнь на «до» и «после».

Глава 4

Таксист, наверное, решил, что я пьяна.

Я сидела на заднем сиденье, вцепившись в ремень безопасности, и смотрела в окно на серый снежный город, а слёзы текли по щекам непрерывно, как вода из плохо закрытого крана. Я не плакала — я просто не могла остановить эту влагу, которая застилала глаза, делала мир размытым, нереальным. Водитель то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, но молчал. Может, он видел такое не в первый раз. Первое января — странный день, когда люди плачут в такси по самым разным причинам.

Я не знала, зачем еду в аэропорт. Варя сказала «приезжай», и я поехала, потому что не могла оставаться в офисе, где на меня смотрели серые глаза Кирилла, а в ушах всё ещё звучали его слова: «Я не хотел, чтобы вы улетали». Я не могла вернуться в пустую квартиру, где в углу больше не стоял чемодан, но всё ещё витал запах новых купальников и солнцезащитного крема, который я купила специально для этого отпуска.

Я не могла быть одна.

До аэропорта было около сорока минут езды. Я провела их, глядя на проплывающие за окном дома, украшенные гирляндами, на ёлки, которые ещё не выбросили, на редких прохожих, которые куда-то шли, что-то праздновали, чему-то радовались. Мир продолжал жить, будто ничего не случилось. Будто где-то над океаном не исчез самолёт с тремястами пассажирами на борту.

Телефон в руке завибрировал. Я посмотрела на экран — незнакомый номер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я нажала «ответить», и голос в трубке показался мне чужим, далёким.

— Инга? Это мама Маши. Вам Варя дала мой номер.

— Да, — выдохнула я. — Как вы? Что известно?

В трубке повисла тяжёлая тишина. Я слышала дыхание женщины, и в этом дыхании было столько боли, что мне захотелось закричать.

— Ничего не известно, — наконец сказала она, и голос её дрожал. — Официально самолёт не найден. Поисковая операция идёт, но... они ничего не говорят. Только просят ждать.

— Я еду в аэропорт, — сказала я, хотя она не спрашивала. — Варя уже там.

— Да, она звонила. Мы с мужем тоже скоро будем. Инга... вы видели её перед вылетом? Машу?

Я закрыла глаза. Перед глазами встало лицо подруги — счастливое, улыбающееся, с растрёпанным хвостиком, который подпрыгивал, когда она смеялась.

— Видела, — прошептала я. — Мы созванивались по видео. Она была... она была такая счастливая.

— Она всегда была счастливая, — голос матери Маши сорвался, и я услышала, как она заплакала. — Моя девочка. Моя хорошая девочка.

Я не знала, что сказать. Какие слова могут утешить мать, чья дочь сейчас где-то над океаном, в самолёте, который исчез с радаров? Какие слова вообще существуют для такого?

— Мы найдём её, — сказала я, и эти слова прозвучали так фальшиво, так пусто, что я сама себе не поверила. — Их найдут. Обязательно найдут.

Женщина всхлипнула, потом, взяв себя в руки, сказала:

— Приезжайте. Мы будем в зале ожидания. Вместе легче.

Она сбросила вызов, и я осталась сидеть с телефоном в руке, глядя на уходящий в бесконечность снежный пейзаж за окном.

Таксист, наверное, всё-таки решил, что я пьяна. Или просто сошла с ума. Мне было всё равно.

В аэропорту царила та особенная тишина, которая бывает только в местах большого горя.

Я вошла в здание, и первое, что ощутила, — это тишину. Не ту, которая бывает ночью, когда залы пусты, а другую — тягучую, тяжёлую, которая давит на плечи, на грудь, на сердце. Люди стояли группами, сидели на скамейках, прижимались друг к другу, и все они молчали. Никто не плакал, никто не кричал, никто не разговаривал. Только тишина и редкие шаги сотрудников аэропорта, которые передвигались осторожно, будто боялись нарушить что-то хрупкое, невыносимое.

Я остановилась посреди зала, оглядываясь. Вокруг были люди с чемоданами, которые так и остались нераспакованными, с цветами, которые никто не успел подарить, с фотографиями в руках. Я заметила женщину с портретом девушки примерно моих лет — держала его перед собой, как икону, и смотрела невидящими глазами в одну точку. Рядом с ней стоял мужчина, обнимая её за плечи, и лицо у него было серое, будто высеченное из камня.

Меня затошнило. Я отвела взгляд и пошла вперёд, туда, где, как сказала Варя в сообщении, был организован штаб для родственников. Прошла мимо стоек регистрации, которые сегодня не работали, мимо закрытых кафе, мимо ёлки, которая всё ещё мигала огнями, но выглядела теперь неуместно, почти кощунственно.

Варю я увидела