Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

— Крис, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ты не виновата. Никто не виноват. Никто не знал. Никто не мог знать.

— А ты? — её голос стал тише. — Ты тоже думаешь, что виновата? Что осталась из-за работы?

Я закрыла глаза. В ушах снова зазвучали слова Кирилла: «Я не хотел, чтобы вы улетали».

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю, что я думаю.

— Мы должны встретиться, — сказала Кристина. — Мы с Олей приедем в аэропорт. Не можем сидеть дома. Не можем.

— Приезжайте, — я посмотрела на зал, где собралось уже больше сотни человек. — Здесь много народу. Родители Маши, Жени, Леры. Все ждут.

— Мы скоро будем, — Кристина сбросила вызов.

Я вернулась к Варе, которая разговаривала с братом Леры — высоким парнем лет двадцати, с покрасневшими глазами и сжатыми кулаками.

— Они ничего не говорят, — услышала я его голос. — Сидят в своих кабинетах и молчат. А мы здесь сидим и ждём.

— Что мы можем сделать? — спросила Варя, и в её голосе была безнадёжность.

— Не знаю, — парень сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Нужно что-то делать. Требовать. Кричать.

— Кричать не поможет, — тихо сказала я. — Они и так делают всё, что могут.

— Откуда ты знаешь? — он посмотрел на меня почти с ненавистью.

— Не знаю, — я не стала спорить. — Но я знаю, что сейчас они ищут. Ищут везде. И мы должны верить, что найдут.

Парень отвернулся, и я увидела, как дрожит его подбородок. Ему было, наверное, лет двадцать, не больше. И он не знал, как справляться с этим горем, потому что никто из нас не знал.

Кристина и Оля приехали через час.

Я увидела их ещё издалека — две фигурки в тёмных куртках, которые шли через зал, оглядываясь по сторонам. Кристина была бледнее обычного, под глазом — синяк, который не скрывал тональный крем, и двигалась она осторожно, будто каждое движение отдавалось болью. Оля шла рядом, поддерживая её под локоть, и лицо у неё было такое же белое, как снег за окном.

— Инга! — Кристина увидела меня и, забыв о своей осторожности, почти побежала навстречу. Мы обнялись, и я почувствовала, как она дрожит — мелкой, нервной дрожью, которую нельзя унять.

— Ты как? — спросила я, отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Жива, — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало больно. — В отличие от...

— Не говори так, — перебила я. — Они живы. Мы не знаем, что там случилось, но они живы.

Кристина посмотрела на меня долгим взглядом, и я увидела в её глазах то же, что видела в своих, когда смотрелась в зеркало сегодня утром, — страх. Большой, липкий страх, который не отпускает, не даёт дышать, не даёт думать ни о чём другом.

— Ты правда в это веришь? — спросила она.

— Должна, — ответила я.

Мы подошли к Варе, которая сидела на скамейке, обняв колени. Увидев Кристину и Олю, она вскочила, и они обнялись втроём — три девушки, которые должны были лететь, но остались. Три счастливицы, как кто-то мог бы подумать. Но в глазах их не было счастья — только боль, вина и страх.

— Мы звонили им, — сказала Оля, когда мы наконец сели. — С того самого момента, как узнали новости. Каждые пять минут. Никто не отвечает.

— Мы тоже, — Варя кивнула. — Всё утро.

— Я не могу сидеть дома, — Кристина обхватила себя руками, будто ей было холодно. — Всё время кажется, что сейчас они позвонят, скажут, что это ошибка, что они уже приземлились в другом месте. Я смотрю на телефон, и мне кажется, что он вот-вот зазвонит. Но он молчит.

— Он будет молчать, — голос подошёл мужчина, которого я не заметила раньше. Он сидел на соседней скамейке, один, без вещей, без фотографий, просто сидел и смотрел в одну точку. — Я здесь с утра. Мой сын летел к невесте. Должен был сделать предложение на Новый год. Телефон молчит. Все телефоны молчат.

Он замолчал, и никто не нашёлся, что ответить. Что можно сказать человеку, который ждёт звонка от сына, который летел делать предложение девушке, которая теперь, наверное, тоже сидит где-то здесь или ждёт новостей дома?

— Найдут, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Обязательно найдут.

Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Дай Бог, — сказал он и отвернулся.

Мы сидели вчетвером на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, и ждали. Время тянулось медленно, будто кто-то замедлил его специально, чтобы мы могли прочувствовать каждую секунду этой бесконечной пытки.

Я смотрела на людей вокруг. Они были разными — молодыми и старыми, одетыми по-праздничному и в обычную одежду, с чемоданами и без. Но у всех были одинаковые глаза — красные, опухшие, с застывшим в них вопросом: «Почему?»

Почему они улетели? Почему мы остались? Почему самолёт пропал? Почему нет новостей? Почему, почему, почему?

Вопросов было больше, чем ответов. И единственный ответ, который мы могли дать себе сами, был: ждать.

В пятом часу вечера к нам подошёл представитель авиакомпании — молодой человек в строгом костюме, с бледным лицом и дрожащими руками. Он сообщил, что поисковая операция продолжается, что привлечены все силы, что надежда есть, но... Он не договорил, потому что кто-то из родственников закричал: «Какая надежда?! Где наши дети?!»

Началась суматоха. Люди вскакивали, кричали, плакали, требовали ответов, которых у молодого человека не было. Он стоял, бледный, и повторял одно и то же: «Мы делаем всё возможное. Мы вас просим сохранять спокойствие».

Я смотрела на него и видела, что он тоже боится. Что он тоже не знает, что говорить. Что он, возможно, так же, как мы, ждёт новостей, потому что на том самолёте летели его коллеги, его друзья, его знакомые.

Мы с Варей переглянулись. В её глазах я прочитала то же, что чувствовала сама: усталость. Не физическую — ту, глубокую, когда силы кончаются не у тела, а у души.

— Пойдём, — сказала я, взяв её за руку. — Пройдёмся.

Мы отошли к окну, где было немного тише. Варя оперлась о подоконник и закрыла глаза.

— Я не знаю, сколько ещё смогу здесь сидеть, — сказала она. — Мне кажется, что я схожу с ума.

— Мы все сходим с ума, — ответила я. — Но мы должны держаться. Ради них.

— А если... — Варя открыла глаза, и в них стояли слёзы. —