Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

— Вы говорили, что ваша жена ушла, — я нарушила тишину первой, потому что не могла больше сидеть и молчать. — Давно?

Он поднял голову, и я увидела в его глазах что-то — не боль, скорее, спокойную печаль.

— Два года назад. В декабре. — Он помолчал, будто решая, стоит ли продолжать. — Она сказала, что больше не может так жить. Что я всё время на работе, что я не вижу ничего, кроме отчётов и договоров. Что она устала быть одна.

Я слушала и думала о том, сколько раз я сама хотела сказать это кому-то. Не ему — другому человеку, которого не было в моей жизни. Но я не говорила. Просто работала.

— Она была права, — продолжил он. — Я действительно всё время работал. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, делаю всё правильно. А потом пришёл домой, а её вещей уже нет. Только записка на столе: «Прости. Я больше не могу».

Он замолчал, и я не знала, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, а молчание — тяжёлым.

— А сын? — спросила я, вспомнив детскую руку на фотографии, которую он перевернул.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Откуда вы знаете?

— Я видела фото у вас на столе. Оно стояло вверх ногами. Я не разглядела, только край.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — благодарность, наверное. За то, что я не стала врать, что заметила.

— Сын остался со мной, — сказал он. — Ему шесть. Он сейчас у моих родителей, в другом городе. Я привёз его туда перед праздниками, чтобы... чтобы не сидеть одному в пустой квартире.

— Вы не поехали с ними? — спросила я.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Работа. Проект. Документы. Всё то же самое, что и всегда.

Я смотрела на него, и вдруг мне стало его жаль. Этого человека, который сидит напротив, пьёт чёрный кофе и рассказывает о том, как жена ушла от него, потому что он всё время работал. Этого человека, который остался один в огромном городе, потому что работа стала его жизнью. Этого человека, который заставил меня остаться, потому что...

— Вы поэтому хотели, чтобы я не улетала? — спросила я снова, но теперь вопрос звучал иначе. Не обвинительно, а скорее с недоумением.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется. В нём не было сейчас ни надменности, ни холодности. Только усталость и что-то ещё, что я боялась назвать.

— Я не хотел оставаться один, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — В офисе. В новогоднюю ночь. Я знал, что вы будете работать, и я... я думал, что если вы будете рядом, я не сойду с ума от этой пустоты.

Я молчала. В ушах стучала кровь, и я не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Или что-то другое, более тёплое, что я не хотела в себе признавать?

— Я не знал, что вы собираетесь в отпуск с подругами, — продолжал он. — Вернее, знал, но не думал об этом. Для меня вы всегда были... — он запнулся, — сотрудницей. Хорошим сотрудником. Надёжным. Тем, на кого можно положиться. Я не думал о вас как о человеке, у которого есть своя жизнь, свои планы, свои...

— Свои подруги, которые пропали над океаном, — закончила я за него, и в голосе моём прозвучала горечь.

Он поморщился, будто я ударила его.

— Простите, — сказал он. — Я не знал. Я не мог знать. Но если бы знал... если бы я только мог представить...

— Вы не могли, — я покачала головой. — Никто не мог.

Принесли еду. Суп, салат, кофе. Я смотрела на тарелку и не чувствовала голода, но заставила себя взять ложку. Горячий бульон обжёг губы, и я поморщилась.

— Ешьте медленно, — сказал Кирилл. — Вы давно не ели, желудок отвык.

Я посмотрела на него с удивлением. Он говорил так, будто заботился, будто ему было не всё равно.

— Вы тоже, — ответила я, и он кивнул, взял ложку.

Мы ели молча. Я смотрела, как он подносит ложку ко рту, как пьёт кофе, как смотрит в окно на падающий снег. И думала о том, что впервые за два года вижу его не начальником, а просто человеком. Человеком, который тоже боится одиночества. Который тоже потерял кого-то. Который, возможно, так же, как я, не знает, что делать дальше.

— Я не знаю, что будет, — сказала я, откладывая ложку. — С ними. С самолётом. Я не знаю, найдут их или нет. Я не знаю, что я буду делать, если...

Я не договорила, но он понял.

— Вы будете жить, — сказал он, и в голосе его была уверенность, которой я не чувствовала. — Что бы ни случилось, вы будете жить. Потому что они бы этого хотели.

— Откуда вы знаете, чего бы они хотели? — спросила я, и в голосе моём прозвучала злость. — Вы их не знаете. Вы вообще никого не знаете, кроме своих бумажек.

Он не обиделся. Только кивнул.

— Вы правы. Я их не знаю. Но я знаю, что если человек любит кого-то, он хочет, чтобы этот кто-то жил. Даже если его самого нет рядом.

Я смотрела на него, и где-то внутри, глубоко, что-то шевельнулось. Не согласие — скорее, понимание.

— Вы говорите о своей жене? — спросила я.

Он помолчал, потом сказал:

— И о ней тоже.

Мы допили кофе. За окном темнело, на улице зажглись фонари, и снег в их свете казался золотистым, праздничным. Как в новогодней открытке. Как в мире, где нет пропавших самолётов, потерянных подруг и людей, которые сидят в кафе и пытаются найти слова, чтобы поддержать друг друга.

— Мне пора, — сказала я, посмотрев на часы. — Я обещала Варе приехать в аэропорт. Мы сегодня ждём новостей.

Он кивнул, подозвал официантку, рассчитался. Я хотела заплатить за себя, но он покачал головой.

— Не надо. Это я пригласил.

Мы вышли на улицу. Снег всё падал, крупный, пушистый, и я подставила лицо, чтобы почувствовать холод. Он помогал. Заставлял ощущать, что ты ещё жив, что мир существует, что время идёт.

— Инга, — он остановил меня, когда я уже собралась идти к стоянке такси.

Я обернулась.

— Если вам нужно будет поговорить, — сказал он, и в его голосе я услышала что-то, чего не слышала никогда. Не приказ, не просьбу. Что-то другое, более хрупкое. — Я здесь. В офисе. Или... просто здесь.

Я смотрела на него,