Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— О том, что случилось сегодня, — сказал он. — С вашим бывшим мужем.

— Не хочу, — ответила я, отворачиваясь. — Не хочу говорить о нём.

— А я не о нём, — сказал он. — Я о вас. О том, что вы чувствовали, когда он кричал. О том, что вы чувствуете сейчас.

Я молчала. Потому что не знала, что ответить. Слишком много чувств — боль, злость, унижение, страх. И стыд. Огромный, липкий стыд за то, что я позволила ему так со мной разговаривать. При всех. При Гордееве.

— Я чувствовала себя ничтожеством, — сказала наконец, смотря в чашку. — Как будто все эти годы не работала, не создавала, не была дизайнером. Как будто была просто... его женой. Функцией. Мебелью.

— Вы не мебель, — сказал Гордеев. — Вы — волчица. Помните?

— Волчицы не плачут, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Плачут, — сказал он. — Просто не при посторонних.

Он замолчал. Я молчала. Тишина в конференц-зале была плотной, почти осязаемой. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела, видела, как его пальцы сжимают чашку.

— Расскажите о себе, — попросила я, чтобы убрать тишину. — О том, почему вы такой... колючий.

Он усмехнулся.

— Колючий? Это мягко сказано. Обычно меня называют «мудаком», «монстром» и «человеком без сердца».

— А вы без сердца? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — что-то тёплое, что я видела впервые.

— Был, — сказал он. — Лет десять. Пока не встретил вас.

У меня перехватило дыхание.

— Что вы сказали? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Вы слышали, — ответил он. — Я стал человеком без сердца после развода. Бывшая жена... она забрала не только деньги и квартиру. Она забрала мою способность чувствовать. Я стал машиной. Работа, отчёты, критика. Никаких эмоций, никаких связей, никаких женщин. — Он отпил кофе. — А потом пришли вы. В своих дурацких туфлях. С красной помадой. С этой своей историей про «женщину, которая выжила». И вдруг я понял, что внутри что-то шевелится. Что-то, что я считал мёртвым.

— И что это? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Не знаю, — ответил он. — Может, интерес. Может, уважение. Может... — он замолчал.

— Может? — переспросила я.

— Может, что-то большее, — сказал он, не глядя на меня. — Но я боюсь это называть. Потому что если назову — придётся что-то делать. А я не умею делать. Я умею только работать.

— Я тоже не умею, — призналась я. — Десять лет я была женой. Матерью. Домохозяйкой. Я забыла, как быть женщиной. Как флиртовать, как влюбляться, как... как чувствовать.

— Мы два сапога пара, — усмехнулся он. — Два одиночества, которые разучились чувствовать.

— Но помнят, как это делается? — спросила я, цитируя кого-то — себя или его, не важно.

— Возможно, — ответил он.

Он поднял на меня глаза. Серые, глубокие, как московское небо перед грозой. Я смотрела в них и тонула.

— Гордеев, — сказала я. — Что мы делаем?

— Не знаю, — ответил он. — Нарушаем правила. Рискуем. Играем с огнём.

— Это опасно, — сказала я.

— Очень, — согласился он.

— Нам нужно остановиться, — сказала я, но не пошевелилась.

— Нужно, — кивнул он, но не отодвинулся.

Мы сидели, глядя друг на друга, и между нами пробегали искры. Те самые, которые могут разжечь пожар. Или уничтожить всё.

— Громова, — сказал он, и его голос стал хриплым. — Я хочу вас поцеловать.

У меня перехватило дыхание.

— Это безумие, — прошептала я.

— Знаю, — ответил он. — Но я не могу думать о работе, когда вы рядом. Я не могу спать по ночам, потому что вижу ваши эскизы. Я не могу есть, потому что чувствую запах ваших духов в коридоре. Вы... вы свели меня с ума, Громова.

— Я не специально, — сказала я, чувствуя, как лицо заливает румянец.

— Я знаю, — ответил он. — В этом и проблема.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Пальцы у него были тёплыми, шершавыми — пальцы человека, который работает руками. Или который давно не прикасался к женщине.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего?

— Всего. Себя. Вас. Того, что это разрушит мою новую жизнь. Того, что я опять ошибусь. Того, что вы... что вы будете как он.

— Я не как он, — сказал Гордеев. — Я никогда не буду как он. Я не умею врать. Не умею притворяться. Я умею только работать и... и чувствовать. Если я что-то чувствую, я говорю об этом. Прямо. Без дураков.

— И что вы чувствуете? — спросила я, затаив дыхание.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом убрал руку и отодвинулся.

— Не сейчас, — сказал он. — Не здесь. Не так. — Он встал из-за стола. — Вы заслуживаете большего, чем служебный роман в конференц-зале. Вы заслуживаете... всего. А я пока не могу вам этого дать. У меня работа. У вас работа. Дети. Прошлое. — Он посмотрел на меня. — Давайте не будем торопиться. Давайте просто... будем рядом. Работать. Творить. А там — посмотрим.

Он развернулся и пошёл к выходу.

— Гордеев, — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — За честность.

— Не за что, — ответил он. — Спокойной ночи, Громова.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась сидеть, сжимая в руках остывшую чашку кофе. Сердце колотилось, как бешеное, в голове шумело, но внутри — странное, тёплое чувство. Он не поцеловал меня. Не перешёл черту. Не сделал того, о чём мы оба могли пожалеть.

Он уважал меня.

И это было страшнее любого поцелуя.

Домой я вернулась в половине одиннадцатого.

Тая сидела на кухне, пила чай с печеньем. Макар уже спал — я заглянула в его комнату, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

— Мам, — сказала Тая, когда я села напротив. — Ты какая-то странная. Что случилось?

— Ничего, — ответила я, но она не поверила.

— Это из-за того мужика? — спросила она. — Из-за Гордеева?

— Тая! — возмутилась я.

— Мам, я не маленькая, — сказала она. — Я вижу, как ты светишься, когда говоришь о нём. И как грустнеешь, когда он не звонит.

— Он не должен звонить, — сказала я. — Он мой начальник.

— И что? — Тая пожала плечами. — Мама, тебе тридцать два. Ты красивая, умная, талантливая. Почему бы тебе не быть счастливой? Почему ты всё время боишься?

— Потому что я боюсь ошибиться, — честно ответила я. — Боюсь, что он окажется таким же, как отец. Боюсь, что я опять потеряю себя.

— Не потеряешь, — сказала Тая. — Потому что теперь у тебя есть мы. И работа. И твоя мечта. — Она взяла меня за руку. — Мам, ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься. С любым мужиком. Даже с этим Гордеевым.

Я