Реквием - Аделин Хамфрис

Брови Адрианы сходятся в сочувствии.

— Я люблю его, — говорю я, слова выходят сырыми, когда я сажусь за обеденный стол. — Ты понимаешь это? Я люблю его, и я… — Мой голос снова срывается, и я сжимаю губы, качая головой, пытаясь продолжать. — Мне плевать, что они с ним сделали. Мне плевать, насколько он сломан сейчас. Потому что это всё ещё он там, внизу.

Глаза Адрианы блестят, её самообладание трескается. — Я знаю, — шепчет она.

Что-то в том, как она это говорит, заставляет мою грудь сжаться ещё сильнее. Потому что она действительно знает. И я ненавижу, что она знает. Она провела все эти годы рядом с ним, наблюдая, как он падает. Она была там, целовала его, спала с ним, причиняла ему боль…

— Я подвела его, — внезапно говорит она. — Я должна была вытащить его раньше. Я должна была… — Она обрывает себя, качая головой. — Я использовала его. Годами. И даже когда я думала, что забочусь о нём, я всё равно была частью того, что причиняло ему боль. Я просто делала с ним то же, что Нолан делал со мной.

Я ничего не говорю. Потому что не доверяю тому, что выйдет, если я открою рот. Я никогда не хотела по-настоящему убить кого-то так, как сейчас. Мой мозг пытается рационализировать мои эмоции, раскладывая их по аккуратным маленьким папочкам с надписями «травматическая привязанность», «индустриальное насилие» и «раненые люди ранят людей». Каждая логическая часть меня понимает, что произошло между ними. Но каждая эмоциональная часть всё ещё хочет сомкнуть обе руки на её горле.

Я чувствую, как маленькие организованные части меня соскальзывают, сталкиваясь друг с другом.

Губы Адрианы приоткрываются, затем снова сжимаются, будто она решает, говорить ли мне что-то ещё. Затем она садится напротив меня. — Он пытался покончить с собой.

Всё во мне замирает. Я поворачиваю голову к ней, медленно. — Что?

Её глаза наполняются слезами. — Когда всё наконец навалилось на него… он больше не мог этого выносить.

— Нет, — выдыхаю я, мои руки трясутся на коленях. — Как?

Адриана слабо кивает. — Я не знала, что делать. Он уже ломался, и я думала… — Она качает головой. — Я думала, что это конец.

Моя грудь чувствует, будто рушится. Внезапно ярость уходит. — Что остановило его? — спрашиваю я, голос едва слышен. — Ты?

Адриана смотрит на меня. — Нет. Ты, — быстро отвечает она. — Твоё имя.

Мир наклоняется. Я открываю и закрываю рот, пытаясь найти слова.

— Я сказала твоё имя, — объясняет она, голос дрожит. — Я сказала ему о тебе. О том, что ты всё ещё там. О том, как сильно ты его любишь. И он остановился, — тихо говорит она. — Осколок стекла, который он держал у горла, выпал из его руки и разбился на полу. Видеть или представлять твоё лицо причиняло ему боль из-за пыток. Но я сказала ему сосредоточиться на том, каково это — любить тебя. И он вернулся достаточно, чтобы остановиться.

Рыдание застревает в горле, моя рука взлетает, чтобы закрыть рот, когда тяжесть этого обрушивается на меня. Он почти…

О боже.

Слеза катится по её щеке. — Тебе стоит попытаться напомнить ему, каково это — быть влюблённым в тебя. Это сработало раньше.

Я проглатываю ком в горле. Мимо каждой части меня, которая хочет увести её за угол и застрелить в голову. Потому что он важнее, чем моя месть ей. — Помоги мне.

Она наклоняет голову, лицо искажается в замешательстве.

— После всего ужасного дерьма, которое ты сделала ему за эти годы, — продолжаю я. — Мне нужно, чтобы ты помогла мне вернуть его. Пожалуйста. Это меньшее, что ты, блядь, можешь сделать. Помоги нам спасти его.

Она не колеблется. — Я помогу. Я сделаю что угодно.

Моё дыхание неровное, когда я вытираю лицо тыльной стороной ладони. Мне нужно уйти от неё. — Я иду к нему.

Она кивает раз, когда я отворачиваюсь и направляюсь к лестнице в подвал. Когда я спускаюсь в гостиную подвала, я вижу, что Майк сидит на диване, локти на коленях, его взгляд прикован к мониторам перед ним. Хизер рядом, так же сосредоточена. Они оба поднимают взгляд, как только я вхожу в комнату.

Выражение Майка сразу меняется. — Эй. — Его голос осторожен.

Я сначала ничего не говорю. Мой взгляд скользит мимо него, останавливаясь на экране. И вот он.

Джуд лежит на кровати, простыни спутаны вокруг ног, будто он ворочался. Его кожа влажна от пота, грудь быстро поднимается и опускается. Даже через зернистый монитор я вижу боль. Он выглядит… ужасно.

Моё сердце болит. — Я иду к нему, — тихо говорю я.

Майк сразу встаёт. — Я не знаю…

— Я должна.

Он тяжело выдыхает, проводя рукой по лицу, прежде чем подойти ближе ко мне. — Сейчас он не в себе, — его голос падает. — Ты видела, что он сделал с тобой, хорошо? Эмма, он чуть не убил тебя.

Моя рука бессознательно поднимается к горлу, пальцы касаются синяков. — Я знаю, — шепчу я. — Но он не сделал этого.

— Потому что я остановил его! — рявкает он.

Я приподнимаю подбородок. — Ты прав.

Он вздыхает, зажмуриваясь. Он знает, что не может удержать меня от него. Это не так будет работать. Мне нужно понять, в каком он состоянии, когда дело касается меня.

Хизер тоже встаёт, её выражение мягче, но не менее серьёзное. — Мы здесь, — мягко говорит она. — Как только я понадоблюсь, мы придём. Хорошо?

Майк не выглядит счастливым от того, что она приняла мою сторону в этом. Он колеблется на полсекунды дольше, затем отступает.

Я прохожу мимо него, прежде чем он успевает передумать. — Если моё лицо — триггер, мне нужно увидеть, насколько это плохо. Как бы ужасно это ни было.

— Эм.

Я поворачиваюсь и вижу на его лице настоящую печаль.

— Будь осторожна.

Я опускаю подбородок и тянусь к ручке, задерживаясь над ней на мгновение. Моё сердце колотится так сильно, что кажется, оно в горле. — Приготовьте оружие.

Майк замирает, но всё равно кивает. Как бы ужасно это ни звучало, это правда.

Он чуть не убил тебя.

Я заставляю себя проглотить напоминание. Мои пальцы сжимаются, и прежде чем я успеваю медлить дольше, я отпираю дверь и толкаю её. Звук сразу привлекает его внимание.

Голова Джуда резко поворачивается ко мне, и всё его тело напрягается. Его руки впиваются в простыни, костяшки белеют, когда что-то мелькает на его лице. Не узнавание. Нет, что-то хуже. Раздражение.

— Нет, — слово вырывается из него, сырое и разбитое, когда он приподнимается, цепи звенят от движения. — Нет, нет,