Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

«…незамедлительно передать супругу…»

Каждое слово добивало меня.

Буквы начали расплываться окончательно. Слезы подступили к горлу, горячие и кислые.

Я медленно опустила письмо. Пальцы дрожали так сильно, что бумага шелестела.

Я плотнее закуталась в одеяло, словно эта тонкая шерстяная ткань могла защитить меня от того ужаса, который снова приближался.

— И вы опять вернете меня ему? — едва слышно прошептала я. Голос сорвался, превратившись в жалкий писк.

Тишина.

Моравиа смотрел на меня сверху вниз. Неподвижно. Тяжело. Его лицо было маской из гранита, но в глубине серых глаз что-то шевельнулось. Тень? Сомнение? Или просто усталость?

— Тебе не место в Академии, — наконец произнес он, чеканя каждое слово. — Здесь готовят офицеров, воинов… убийц.

У меня внутри все медленно оборвалось. Последняя нить надежды лопнула с тихим, неслышным звуком.

Конечно.

Чего я ожидала?

Что генерал пойдет против приказа короля ради меня? Ради какой-то там девчонки, которая обманом пробралась в казармы? Ради «нарушительницы устава»?

Я была ничем. Пылью. Ошибкой в ведомостях, которую нужно исправить.

— Значит… вернете, — тихо сказала я.

Голос сник, став плоским и мертвым.

Я отвела взгляд, уставившись в пол, чтобы он не увидел, как снова защипало глаза. Как слезы предательски наполняют их, размывая контуры сапог генерала. Я не хотела плакать при нем. Не хотела давать ему повод считать меня слабой.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Только услышала сухой треск бумаги.

Глава 27

Глава 27

Генерал выхватил письмо из моих ослабевших рук.

И разорвал его пополам, глядя мне в глаза тем самым холодным взглядом.

Звук был громким, непристойным в этой тишине.

Потом он разорвал то, что осталось от письма.

«Быть такого не может!» — ударила мысль, когда белые клочки, словно снежинки, медленно посыпались на темный каменный пол.

Они кружились в воздухе, оседая у его сапог, у моего одеяла, между нами.

Я уставилась на них так, словно не понимала, что происходит. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это было невозможно. Это было безумие.

— Но… это же приказ короля… — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Моравиа бросил остатки письма на ближайший стол. Обрывки легли небрежной кучей.

Серые глаза холодно блеснули в полумраке. В них теперь не было сомнения. Только сталь и только смерть.

— А это — решение генерала.

Он сделал шаг ближе. Трость глухо стукнула о камень, подчеркивая каждое слово.

— У меня здесь нет никакой Львины Соулкен.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить.

Моравиа смотрел прямо мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. Он будто сканировал меня, проверяя на прочность.

— Есть кадет Август Джейлорд.

Тишина стала оглушительной. В ушах звенело.

— По документам тебя здесь нет, — спокойно произнес генерал.

Я смотрела на него, не понимая, почему мне все еще страшно? Почему кажется, что земля под ногами только что провалилась еще глубже?

Моравиа отвел взгляд к окну.

— Но не думай, что я оставлю тебя в Академии.

У меня внутри все сжалось.

— Что?..

— На рассвете ты уедешь отсюда.

Он произнес это так спокойно, словно все решено.

— Замок моих родственников находится высоко в горах. Гостей там не любят. Особенно незваных.

Трость глухо стукнула о пол, словно ставя точку в этой истории.

— Там тебя не найдет даже твой муж.

«Там тебя не найдет даже твой муж».

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и окончательная.

Сквозь высокое стекло пробивался мутный утренний свет, ложившийся на каменный пол длинными бледными полосами. Я смотрела на него, и внутри медленно поднималась волна тошноты.

Горы. Чужой замок, чужие люди, чужие стены. Быть приживалкой в чужом доме. Находиться в нем на неизвестно каких правах всю жизнь? Не покидать стены, смотреть в окно и вздрагивать, когда приезжает карета?

Нет.

Что-то внутри меня дернулось, ломая привычную липкую покорность. Это было похоже на то, как ломается кость: сначала тихий хруст, а потом — обжигающая ясность.

— Я не поеду к вашим родственникам, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но без дрожи.

Серые глаза медленно поднялись на меня. В его взгляде я увидела вопрос: «Что? Да как ты смеешь!».

— Поедешь, — припечатал генерал. Ровно. Без повышения тона. Словно решал вопрос о поставке дров на зиму. — Все решено.

Глава 28

Глава 28

Жар плеснул под ребра. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла.

— Нет, — скрипнула зубами я.

Он не моргнул. Трость глухо стукнула о камень, отозвавшись вибрацией в моих ступнях.

— Я не собираюсь всю жизнь прятаться от своего мужа, — выдавила я, чувствуя, как слова рвутся наружу, обжигая горло. — Не собираюсь сидеть в чужом доме и вздрагивать от каждого скрипа половиц. Не собираюсь снова ждать, когда за мной придут.

— Это не обсуждается!

— Обсуждается! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Звук ударился от каменных сводов, вернувшись эхом. Я судорожно вдохнула, глотая спертый воздух лазарета. — Это единственное место, где я могу остаться. Единственное, где я существую.

— Нет.

Он сделал шаг. Тень от его фигуры накрыла меня, отрезая от света лампы. Запах мороза, старой кожи и едва уловимой металлической остроты драконьей силы ударил в нос, заставляя мышцы на шее напрячься.

— Ты завтра соберешь вещи. И уедешь.

Страх шевельнулся внутри, знакомый, липкий, как смола. Но вместе с ним поднялось другое. Тяжелое. Упрямое. Злое.

Я не отвела взгляд.

— Даже если вы увезете меня туда силой, я вернусь.

Его веки дрогнули. Едва заметно.

— Вернешься?

— Да.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках тупыми ударами. Я боялась его. Боялась до дрожи в коленях, до того, как пересыхало во рту. Но страх отступил перед мыслью о том, что я навсегда останусь беззащитной.

— Под другим именем. С другим лицом. Как угодно. Но вернусь!

— Тогда я буду досматривать каждого нового кадета лично, — произнес он медленно, и в этом обещании не было угрозы. Была констатация факта. Словно он говорил о погоде или расписании патрулей. — До последней пуговицы.

Воздух стал густым, трудным для дыхания. Я сглотнула.

— Я все равно вернусь, — упрямо твердила я. — Вернусь!

— Успокойся.

— Нет! — голос сорвался, стал ломким, почти детским, и я ненавидела себя за это. — Я не успокоюсь! Вы не понимаете, каково это — жить, ожидая удара? Я не хочу больше бояться тени в дверном проеме. Не хочу просыпаться с мыслью, что сегодня меня снова обидят. Я хочу научиться стоять на ногах. Хочу, чтобы мои руки не дрожали, когда я держу меч.