Арахнид - И. В. Офелия

Боль нарастала, а в горле стоял привкус, от которого нельзя отмахнуться – будто пробуешь на вкус давно забытый адреналин. Безошибочный ужас накрыл меня с головой, и, взглянув вниз, я увидела: снег больше не был белым. Следы мои окрашивались алым. Этот цвет просачивался сквозь ткань рубашки тонкой струйкой, растекаясь потом по бескрайнему полю риса. Миллионы зерен впивались в подошвы. Каждый шаг отдавался острой болью, а идти было некуда – только вперед, через эту алую топь.

– Алина.

В моих руках было что-то мокрое, скользящее по предплечью. Я моргнула, зрение возвращалось медленно, точно пар, рассеивающийся со стекла.

Фиби стояла в арочном проеме кухни, обнимая косяк. Ее лицо было строгим, настороженным, несмотря на мягкость, с которой она произнесла мое имя.

Плитка холодила ступни, но этот холод был ничто по сравнению со снегом, что таял на моей лодыжке, образуя лужу прямо подо мной.

В этот час дом казался безжизненным. Стулья были аккуратно задвинуты под стол, стол безупречно чист, даже крошек для мышей не осталось. Ни кастрюль на плите, ни посуды в раковине. Глядя на эту безупречную пустоту, и в голову не приходило, что здесь может кто-то обитать, а уж тем более целая толпа. Ни намека на жизнь.

Я взглянула на свою руку: сгустки ягод белладонны сочились из ладони, выскальзывая между пальцев. Мягкие бледные руки взяли мои, затем положили их себе на плечи. Фиби обвила руками мой торс и крепко сжала, не обращая внимания на то, что ягоды оставляли темные пятна на воротнике ее ночной рубашки.

Слова были бесполезны, потому что даже я не могла придумать, что сказать.

Снег укрыл землю жесткой ледяной коркой, одарив утро сезонным очарованием. Мы с Ребеккой посвятили утро поискам необходимого или просто желанного. За линией деревьев, что окаймляли наше поле, лежал лес, щедрый на дары. Несмотря на время года, среди чащи таилось немало прелестей.

Раньше я отказывалась принимать в этом участие, ибо у меня были сомнения насчет поедания дикоросов. Так продолжалось до тех пор, пока Ребекка не показала нам, что можно собирать их с наименьшим риском.

Переезд в место, окруженное природой, но не слишком отдаленное от цивилизации, дался мне нелегко. С каждым месяцем я ощущала себя увереннее. Мы с Ребеккой сблизились за изучением лесных находок. Она была весьма искусной рукодельницей, эта девочка.

В снегу виднелись старые следы – мои. Вчерашние отпечатки, застывшие жесткой тропкой. Я подбила носком свежий снег в ямки, чтобы заполнить их, стирая следы вчерашних скитаний.

– Что у тебя сегодня в списке? – Ребекка легонько толкнула меня в бок, пока мы пробирались по нетронутой тропе.

– Олений мох, сумах и шиповник, – ответила я, уставившись вниз, на места, куда ступала, чтобы не запнуться о корни.

– Все, что любит Фиби, – усмехнулась она. – А у меня можжевельник и сосна. Подумала, для приправ и чая сгодятся.

– Только потому, что Аделине это нравится, – поддразнила я, отвечая ей легким толчком.

– Да уж, она обожает сосновый чай!

– Я бы предпочла, чтобы одна из вас пустила можжевельник в дело и научилась делать джин.

– Время – это единственное, чего у нас в избытке. – Ребекка остановилась, чтобы порыться в небольшом кустике, срывая мелкие восковые ягоды.

Я помогла ей собирать, покатав бледные ягоды между пальцами, прежде чем положить их в ее сумку.

– Как у вас с Аделиной?

– А что у нас? – нахмурилась она, и ее попытка скрыть румянец оказалась тщетной.

– Ну что ты смущаешься! Для кормящих партнеров такая близость – дело обычное, – рассмеялась я. – Так и предполагала, что это лишь вопрос времени, ведь из всех пар вы вместе дольше всех.

– Это сугубо практично, – отрезала она с деловым видом, хотя в уголках ее губ дрогнула слабая улыбка. – Эффективного партнера менять незачем.

Я узнавала в ней собственные черты. Строгость, целеустремленность, сдержанность. Она не делала ничего без плана или ясной цели. Мы обе не слишком преуспевали в сочувствии, потому и уходили в лес – подальше от болтовни. Иногда мы просто молча шли рядом, вполне довольные тихим присутствием друг друга, без лишних слов.

Ребекка была одной из тех вайперов, что прожили в Америке уже довольно долго – ей было двести лет. Она часто рассказывала о своей культуре, существовавшей здесь до прихода колонистов, той, которой ее обучила мать. Ребекка проявляла особый интерес к моим исследованиям и много помогала мне с местной флорой.

Ее родители держали в городе мясную лавку, где она подрабатывала днем и часто приносила нам мясо. По дороге к дому я заметила вдоль опушки характерные «рога» оленьего мха. Красно-фиолетовые ягоды отдавали горьковатым лимоном, щипали язык. Но для вкусовых рецепторов вайперов они были идеальны.

Издали дом казался воплощением уютной старины, точь-в-точь как с картин, что висят в гостиных добротных поместий. Его стены были почти того же оттенка, что и окружающий снег, растворяясь в пейзаже под безупречно чистым покровом инея. В замерзшей сказке вокруг шевелился лишь ленивый дымок из труб. Порой, когда ветер на мгновение стихал, не успев ущипнуть за нос, из дома доносился запах того, что варилось в очаге.

Переступая порог дома, я ощутила запах сидра, тихо томящегося в камине. Мы оставили сапоги и верхнюю одежду в прихожей рядом с инструментами и охапкой мелких поленьев.

Аделина и Мэри сидели на диване, переговариваясь между собой, не спуская пристального взгляда с пламени. Они были похожи как две капли воды: каштановые волосы, фарфоровая кожа, темно-синие глаза. Однако, несмотря на то что они были близняшками, Мэри всегда казалась холоднее. Ее брови вечно были нахмурены, а улыбка редко озаряла ее лицо. Впрочем, надо отдать ей должное – Мэри критик по натуре.

– Что-нибудь нашли? – взвизгнула Аделина, сорвавшись с места и очутившись перед Ребеккой, едва та вошла.

– Естественно. Могу поставить чайник. Не отходи от огня, – мягко рассмеялась Ребекка, глядя на сияющую брюнетку сверху вниз.

Наблюдать за их общением столь же странно, как впервые увидеть встречу кошки с собакой. Неукротимая энергия и несгибаемый оптимизм Аделины могли вселить надежду даже в самого черствого пессимиста. Ребекка же улыбалась нечасто – разве что наедине с собой или с Аделиной.

Их союз устроила я, потому что всегда верила: каждому нужна противоположность. Я гордилась своими девочками, они были моей семьей. Особенно зимой, когда из глубин сознания выползали горькие воспоминания. Они не давали мне остановиться – все они.