Печать Забытой Эпохи - Эмбер Скай

из нее подобие приличной виконтессы, но из деревенской глины тонкий фарфор не обожжешь. Вечно эти ее кислые мины, разговоры об экономии, упреки за невинную партию в вист… Бр-р! Женщина с душой канцелярского счетовода.

— И как же она приняла приговор? — с жирным любопытством осведомился граф Кассиан, лениво крутя в пальцах янтарную мундштучную трубку. — Плакала? Падала в обморок? Умоляла о содержании?

— О, вы бы видели этот спектакль! — я картинно всплеснул руками, откинувшись на мягкие подушки. — Сначала окаменела, словно ее мешком пришибли. Потом пыталась строить из себя оскорбленную невинность, листала законы, сыпала параграфами времен короля Альбрехта… Мой нотариус чуть со смеху не лопнул! Она всерьез решила, что выторговала себе победу, потребовав навечно закрепить за ней «Вересковый Холм» с мораторием на налоги.

— «Вересковый Холм»? — барон де ла Тур изумленно присвистнул. — Тот самый склеп на Белых Скалах, где крыша рухнула еще при ее покойном батюшке, а земля промерзла на три сажени вглубь?

— Именно! — я довольно потер ладони. — Представляете степень женской глупости? Она подумала, что обхитрила меня, забрав себе груду мертвого базальта! А я одним росчерком пера сбросил с себя вековой фискальный долг перед короной, очистил родовые счета и выставил ее вон с одним чемоданом старого тряпья. Сейчас эта гордячка, небось, сидит в темноте у разбитого очага, дрожит от сквозняков в своем убогом сером платьице и ждет, когда метель занесет двери до самой крыши. Недели через две, когда закончатся ее жалкие сухари, она приползет ко мне на коленях с мольбой о куске хлеба.

— И что ты сделаешь, Джулиан? — захлопала ресницами Селеста, томно прикусив нижнюю губку.

— Велю лакею выставить ее за порог, дорогая. В приюте для умалишенных всегда найдется свободная койка и миска пустой овсянки для бывших графинь, не умеющих ценить щедрость благородных мужей.

Мужчины за столом дружно поддержали тост звоном хрусталя.

Я сделал еще один щедрый глоток игристого. На душе было легко, сладко и просторно. Проблема, тяготившая меня последние месяцы, разрешилась как по мановению волшебной палочки.

Правда, где-то на самом дне сознания, под слоем винных паров и самодовольства, все еще зудел крошечный, неприятный червячок сомнения.

Перед глазами на миг всплыло лицо Верадель в кабинете нотариуса.

Она не была похожа на раздавленную жертву. Ни тени слез, ни дрожи в подбородке. Этот ее взгляд… странный, ледяной, изучающий, словно она смотрела не на законного супруга и дворянина, а на мелкого жулика, пойманного на базарной краже. И эта ее фраза: «О своем разуме побеспокойтесь, Джулиан. Карточные долги растут быстрее самооценки».

Я раздраженно тряхнул головой, отгоняя дурацкое наваждение.

Бред. Бабья бравада. Обычная истерическая маска, за которой скрывалось полное, сокрушительное бессилие. Что может сделать одинокая баба на краю света без денег, без связей, без слуг и без магии? Сдохнет от чахотки или замерзнет в первую же декабрьскую метель. Туда ей и дорога.

— Господин виконт, — раздался за спиной негромкий, сухой голос.

Я обернулся.

Возле игорного стола, чуть в тени тяжелой бархатной портьеры, стоял невысокий плотный мужчина в скромном темном сюртуке без гербов — месье Гронден, главный доверенный казначей столичного вексельного дома «Вайс и Компаньоны».

Настроение мгновенно испортилось, словно в бокал с вином капнули уксуса.

— Господа, прошу меня извинить на пару минут, — небрежно бросил я приятелям, поднимаясь из-за стола и подмигивая надувшейся Селесте. — Дела государственной важности не ждут даже в святилище Фортуны.

Я отошел с казначеем в уединенную нишу под лестницей, где мерцал тусклый масляный бра.

— Гронден, какого черта вы являетесь сюда? — прошипел я, понизив голос до яростного шепота. — Я же велел присылать курьеров в мой особняк! Вы позорите меня перед столичной знатью!

— Прошу прощения, ваша светлость, — без тени почтения, с профессиональной сухостью могильщика отозвался ростовщик, поправляя круглые очки на переносице. — В ваш особняк мы отправляли трех посыльных за эту неделю. Ваши лакеи спускают на них собак. А устав нашего дома строго регламентирует порядок работы с безнадежными обязательствами.

— Какими еще безнадежными?! — я нервно поправил лавандовый платок. — Я выплатил вам две тысячи золотых крон четыре дня назад! Сразу после завершения бракоразводного процесса!

— Эти две тысячи, милорд, покрыли лишь набежавшие проценты и штрафы за просрочку по вашим игорным векселям за прошлый квартал, — Гронден достал из кармана тонкую книжицу в черном переплете и быстро пролистал страницы. — Основное тело долга — пять тысяч золотых крон по распискам барона де ла Тура и три тысячи по обязательствам перед коннозаводчиками — остается открытым. Срок полного погашения истекает через три недели, в канун праздника Зимнего Солнцестояния.

У меня внутри все похолодело.

Восемь тысяч золотых крон.

Куда, во имя всех демонов бездны, делись деньги Верадель?! Ведь ее приданое казалось неисчерпаемым! Я же только на прошлой неделе купил Селесте открытый выезд, оплатил счета модисток, снял для нее ложу в Королевской опере…

— Вы… вы с ума сошли, Гронден, — выдавил я, пытаясь сохранить надменный вид. — Вы забываете, с кем говорите! Я — виконт Джулиан Моро, придворный советник по этикету! Мой род…

— Ваш род, ваша светлость, заложил столичный особняк до фундамента еще два года назад, — невозмутимо перебил ростовщик, глядя на меня холодными рыбьими глазами. — Если восемь тысяч крон не поступят на наш счет до первого удара колокола в день Солнцестояния, мы передаем дело в Имперский фискальный трибунал. Они наложат арест на ваше движимое имущество, включая выезды, гардероб и фамильные реликвии. А самого виконта отправят в долговую башню Святого Мартина. До полного удовлетворения требований кредиторов.

Каждое его слово падало, как удар кузнечного молота по наковальне.

Долговая башня.

Сырой каземат, баланда, соломенный тюфяк и несмываемый позор на всю империю. При дворе от меня отвернутся все — от министров до последнего лакея. Селеста сбежит к первому же богатому графу в тот же вечер.

— Я… я найду средства, — сглотнув ком в пересохшем горле, процедил я. — Я вступлю в права на некоторые провинциальные активы… Продам пару доходных домов в порту…

— У вас нет доходных домов в порту, милорд, — мягко напомнил Гронден, захлопывая книжицу. — Они ушли с молотка еще весной. Три недели. Ни днем больше. Честь имею.

Коротышка сухо поклонился и растворился в полумраке коридора, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем.

Я опперся спиной о холодную стену,