Развод: Проживу без тебя! - Зина Зиночкина

я добавляла сахар, я думала о том, как Стас забирал мои сережки. Когда вводила шоколад в тесто — вспоминала Леонору с её сапфирами. Ярость переплавлялась в мастерство. Я не чувствовала усталости. В три часа ночи, когда по квартире поплыл первый, несмелый аромат темного какао и вишни, я поняла — получается.

Торт рос в духовке, а я сидела на полу, привалившись спиной к холодильнику, и смотрела на синее пламя газовой горелки. В квартире было тепло и наконец-то вкусно. Запах гари от сгоревшей форели окончательно капитулировал перед запахом шоколада.

К семи утра торт был готов. Я собрала его, слой за слоем: влажный бисквит, алая вишня, белоснежный крем. Сверху я залила его зеркальной глазурью — черной, как ноябрьское небо, и украсила шоколадной стружкой. Он выглядел... вызывающе красиво. Настоящий аристократ среди магазинных поделок.

В девять утра телефон на столе ожил. Он вибрировал так яростно, что едва не съехал на пол.

«Стас».

Я не взяла трубку. Пошла в душ, смыла с себя запах муки и пота. Надела чистую блузку — самую простую, белую. Расчесала волосы.

09:45. Телефон взорвался серией сообщений.

«Варя, ты где?! Десять минут до открытия МФЦ!»

«Я у входа. Жду. Не вздумай меня подставить, дядя смотрит статус!»

«Тварь, ответь! У меня связи Павла Аркадьевича, ты же знаешь. Вылетишь из хаты завтра же!»

Я смотрела на экран и не чувствовала ничего, кроме легкой брезгливости. Этот человек, который еще неделю назад казался мне центром вселенной, теперь выглядел как надоедливое насекомое, бьющееся о стекло.

Я взяла коробку с тортом, которую вчера «на удачу» оставила Вика, и вышла из дома.

В «Эконом-Корзине» было привычно людно. Но сегодня я шла не через служебный вход, а через центральный. В руках — мой «билет в будущее».

Светлана Петровна, наша заведующая, стояла у касс и распекала кого-то из грузчиков. Увидев меня, она осеклась.

— Варечка? Ты чего не в форме? И… это что у тебя?

Я молча прошла в подсобку и поставила коробку на стол. Там уже собрались девчонки — Катя, Нина, Ленка. У Светланы Петровны сегодня был двойной повод: юбилей сестры и какая-то проверка из головного офиса.

— Вы просили торт, Светлана Петровна, — сказала я, развязывая ленту. — Я испекла.

Когда я откинула крышку, в каморке повисла такая тишина, что было слышно, как гудит старый чайник в углу. Женщины, привыкшие к пластиковым тортам с маргариновым кремом, которые мы продавали в отделе, просто замерли.

— Боже мой… — выдохнула Нина. — Это же… это же как в кино.

Светлана Петровна подошла ближе. Она осторожно коснулась пальцем края глазури, словно не верила, что это настоящее.

— Варя… Ты сама это сделала? За ночь?

— Сама, — кивнула я. — Рецепт бабушки.

Петровна посмотрела на меня другими глазами. В её взгляде больше не было того липкого сочувствия «брошенке», которое я видела в понедельник. Там было уважение. Чистое, профессиональное уважение одного работяги к другому.

Она достала кошелек.

— Варя, я рассчитывала на обычный «Наполеон» из кулинарии, но это… это совсем другой уровень. Сколько я тебе должна?

— Две тысячи пятьсот, — сказала я, и мой голос не дрогнул.

Девчонки охнули. Для нашего магазина это была огромная сумма. Но Светлана Петровна даже не поморщилась. Она выложила на стол две хрустящие тысячи и пятисотку.

Я взяла деньги. Они были теплыми. Они не были «выходным пособием» от Стаса. Они не были «бонусами» Леоноры. Это были мои деньги. Чистые, как эта мука, и твердые, как мой хребет.

Я спрятала их в карман и вдруг почувствовала, что могу дышать. Впервые за неделю я вдохнула полной грудью.

— Варя, подожди! — Светлана Петровна догнала меня уже в зале, когда я шла переодеваться в рабочую жилетку.

Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, в дорогом, неброском пальто, с лицом человека, который привык отдавать приказы и получать лучшее. Его взгляд был цепким, как у ястреба.

— Вот, Глеб Борисович, это наш старший продавец, Варвара Дмитриевна, — Петровна суетилась, заметно нервничая. — Это она испекла торт.

Мужчина посмотрел на меня. Не на мою синюю жилетку, а прямо в глаза.

— Я случайно увидел ваш шедевр в подсобке, когда зашел обсудить со Светланой поставки для нашего банкета, — голос у него был глубокий, бархатный. — Я — владелец «Старого Города». У нас через три дня открытие нового зала. Мне нужен десерт, который запомнят. Ваш торт… у него есть лицо.

Он протянул мне визитку. Плотный картон, золотое тиснение.

— Оставьте свой номер Светлане. Мой шеф-кондитер заболел, и я ищу эксклюзив. Если сможете повторить этот уровень в масштабе десяти штук — мы договоримся о цене, которая вам понравится.

Он кивнул и вышел, оставив после себя легкий шлейф дорогого табака.

Я стояла посреди зала, сжимая в одной руке две с половиной тысячи, а в другой — визитку Глеба Борисовича. В кармане снова завибрировал телефон.

Сообщение от Стаса:

«Время вышло. МФЦ закрыт на обед. Ты труп, Варя. Вечером я приеду за шинами, и лучше бы тебе собрать вещи. Я выселяю тебя через дядю».

Я посмотрела на экран, а потом на визитку «Старого Города».

— Приезжай, Стасик, — прошептала я, чувствуя, как на губах появляется первая за долгое время настоящая, хищная улыбка. — Приезжай. У меня как раз накопилось много «пыли», которую тебе пора вытереть.

Я пошла к кассе. Пятьсот сорок два рубля превратились в две с половиной тысячи и один шанс на миллион. И этот шанс пах не сгоревшей рыбой, а победой. Победой, которую я замесила своими собственными руками.

Глава 10

Когда я вышла за порог «Эконом-Корзины», ноябрьский вечер обрушился на меня колючей сыростью. Город уже зажигал огни, витрины подмигивали неоном, а в моем правом кармане лежали две с половиной тысячи рублей. Пять новеньких бумажек по пятьсот. Они не просто грели — они жгли бедро, напоминая о том, что мир не закончился на вчерашнем потопе.

Я остановилась у светофора, и по привычке, выработанной годами жесткой экономии, мозг начал лихорадочно выстраивать очередь из «надо». Заплатить за свет — Стас наверняка оставил там долг. Купить упаковку гречки, пачку масла по акции, куриную грудку на три дня...

— Нет, — сказала я вслух, и проходящая мимо женщина в сером пуховике испуганно на меня покосилась. — Никакой гречки.

Я сжала пальцы на хрустящих купюрах. Эти деньги пахли не сосисками и не хлоркой. Они пахли коньяком, которым я пропитывала бисквит, и той тихой, яростной гордостью, с которой я наносила крем на коржи. Это были деньги «другой»