Развод: Проживу без тебя! - Зина Зиночкина

— Ты что несешь? — он понизил голос до шипения. — Ты хоть понимаешь, с кем ты в игры играешь? У Павла Аркадьевича связи везде. Он тебя из этой квартиры в три счета выселит, если я попрошу. Ты по миру пойдешь, Варя! В одних трусах останешься!

— Вот и попроси, — я улыбнулась. — Пусть попробует выселить собственника из единственного жилья, полученного в наследство. Заодно и юристов своих повеселит.

Я видела, как на его шее вздулась жила. Он сделал движение, словно хотел схватить меня за плечо, но я не отшатнулась. Я смотрела ему прямо в глаза — накрашенными «Пыльной розой» губами и спокойным взглядом женщины, которой больше нечего терять.

Стас опустил руку. Его взгляд упал на мой бумажный пакетик из дорогого магазина.

— Это что? — он кивнул на пакет. — Откуда у тебя деньги на это? Ты что, уже нашла себе кого-то? Быстро же ты, Варя. Не успел муж за порог, как ты уже по «Рив Гошам» скачешь? На чьи деньги гуляем?

— На свои, Стас. На честно заработанные за ночь.

— За ночь? — он издал короткий, лающий смешок. — Ну, я так и думал. В твоем возрасте, конечно, на панели много не дадут, но видимо, на помаду хватило.

Это должно было меня ранить. Раньше я бы разрыдалась от такого оскорбления. А сейчас… мне стало просто смешно. Он был таким предсказуемым в своей попытке унизить меня.

— Я испекла торт, Стас. Тот самый, бабушкин. И продала его за две с половиной тысячи. И знаешь что? Это только начало.

— Торт? — он снова засмеялся, но в этом смехе уже не было уверенности. — Кому ты впарила свой хлам? Соседке-алкашке? Варя, очнись. Ты — никто. Твои торты — это мусор. Твоя жизнь — это просрочка в «Эконом-Корзине». Ты завтра же приползешь ко мне просить денег на хлеб.

— Завтра я иду на встречу с Глебом Борисовичем из «Старого Города», — я достала визитку и помахала ею перед его носом. — Он хочет заказать у меня партию десертов. Так что прибереги свои деньги для Леоноры. Ей они скоро понадобятся, когда она поймет, что ты — просто воришка, укравший золото у собственной жены.

Лицо Стаса пошло пятнами — красными, некрасивыми. Он хотел что-то сказать, замахнулся, но в этот момент в подъезде хлопнула дверь, и на крыльцо вышел сосед — дядя Миша, отставной полковник, который всегда меня недолюбливал за «шумного мужа».

— Какие-то проблемы, Варвара Дмитриевна? — дядя Миша посмотрел на Стаса тяжелым, оценивающим взглядом.

— Нет, дядя Миша. Станислав Игоревич уже уезжает. Он просто забыл, что он здесь больше не живет.

Стас злобно посмотрел на соседа, потом на меня. Он понял, что сцена проиграна.

— Ты об этом пожалеешь, Варя, — бросил он, садясь в машину. — Ты еще приползешь. На коленях будешь умолять, чтобы я тебя обратно взял, когда тебя из твоего магазина выпрут. А это случится очень скоро, я об этом позабочусь.

Машина с ревом рванула с места, едва не задев мусорный бак. Я стояла на асфальте, вдыхая запах выхлопных газов, и чувствовала... чистоту.

Он уехал. Угрозы остались висеть в воздухе, но они больше не имели веса.

Я зашла в подъезд. В лифте я снова достала зеркальце. Помада держалась идеально. Руки, смазанные французским кремом, больше не болели.

— На коленях, значит? — прошептала я, выходя на своем этаже. — Посмотрим, Стасик. Посмотрим, кто из нас первым упадет на колени, когда твои «бонусы» закончатся, а Леонора найдет себе кого-то более перспективного, чем «кладовщик с амбициями».

Я открыла дверь своей квартиры. Кран на кухне молчал. В воздухе всё еще витал слабый аромат шоколада и вишни. Это был запах моей новой жизни. И в этой жизни больше не было места страху. Только помаде оттенка «Пыльная роза» и рукам, которые наконец-то научились беречь сами себя.

Глава 11 (Артур)

от лица Артура

Серебристый кроссовер рванул с места так, будто его водитель опаздывал на собственные похороны. Шины взвизгнули по подмерзшему асфальту, оставив в сыром воздухе двора вонючее облако жженой резины и несгоревшего бензина. Я стоял в тени арки, сжимая в руке тяжелую сумку с инструментами, и смотрел, как красные габаритные огни исчезают за поворотом.

Мужик за рулем был из породы тех, кого я называю «пустоцветами». Дорогая обертка, лакированный фасад, а внутри — труха. Я видел таких сотни на железной дороге: они много шумят, когда всё идет по рельсам, но первыми разлетаются в щепки при малейшем столкновении.

Я перевел взгляд на Варю.

Она стояла у подъезда — маленькая, одинокая фигурка под тусклым светом единственного работающего фонаря. Ветер трепал её пальто, бросал в лицо холодную водяную пыль, но она даже не пошевелилась. Она смотрела вслед уехавшей машине так, будто провожала не мужа, а затянувшийся кошмар.

Обычно женщины в такие моменты ломаются. Плечи опускаются, лицо течет, глаза ищут опору. Но Варя... она стояла так, словно внутри неё вместо хребта внезапно закалили стальной прут. Я почувствовал это еще в понедельник, когда в её кухне рвануло трубы. Тогда она была в ужасе, мокрая, жалкая, но в её взгляде не было капитуляции. Было упрямство. Такое же, как у старых механизмов, которые отказываются сдаваться ржавчине.

В свете фонаря я заметил одну деталь. Губы.

Они больше не были того бледного, «удобного» цвета, который почти сливался с её уставшим лицом. Сегодня они горели глубоким, благородным цветом — чем-то вроде припыленной розы или заката в холодный день. Этот цвет не кричал, он заявлял о границах. Словно она провела черту и сказала: «Всё, дальше нельзя».

Я не специалист по косметике, я мастер по металлу. Но я знаю, когда человек надевает броню. Эта помада была её щитом.

Я дождался, пока она зайдет в подъезд, и только тогда вышел из тени. В ногах до сих пор гудела усталость после двенадцатичасовой смены в депо, но домой не хотелось. Там меня ждала всё та же стерильная, звенящая тишина, от которой за три года я так и не научился спасаться.

Я подошел к мусорным контейнерам у края двора. Мне нужно было выбросить пакет с замасленными тряпками из гаража. Возле баков валялся какой-то хлам: сломанная пластиковая вешалка, куски гофрокартона, вывернутый наизнанку пустой пакет из-под дорогого корма.

И коробка.

Одна из тех картонных коробок, которые этот «пустоцвет» выносил из подъезда в тот вечер, когда я впервые их увидел. Видимо, он решил провести ревизию своего «прошлого» прямо здесь, не отходя от кассы. Или Леонора