Измена. Финальный аккорд - Мари Соль

Ника смеётся:

— Я редко ношу платья. В брюках удобнее! Впрочем, как только ты придёшь в джинсах, я обещаюсь надеть.

— О! — сокрушаюсь я вслух, — Никогда!

— Тисман и джинсы несовместимы? — ухмыляется Ника, — У тебя их вообще нет в гардеробе?

— Ну, — стараюсь припомнить, — Вроде парочка всё же была.

— Было бы интересно посмотреть на тебя в джинсах, толстовке, в кроссовках, — она продолжает смеяться.

— Ну, всё! Постарайся развеять этот созданный образ, — я наконец надеваю пальто. Шляпу, которую Уля одобрила. Шарф.

Мой Форд припаркован всего в двух шагах. Но, выйдя на улицу, мы попадаем в такой снегопад, что, дойдя до середины площади перед зданием театра, застываем, любуясь.

Ника поднимает лицо вверх и ловит им снежинки. Она улыбается. Но в этот момент совершенно другая улыбка мерещится мне перед мысленным взором. И чьи-то другие черты заслоняют её...

— Как красиво, — шепчет она, — Люблю зиму. А ты?

— Я люблю все сезоны, каждый по-своему, — поднимаю воротник пальто и, посильнее закутавшись в шарф, предлагаю ей чуть прогуляться.

Ника снова берёт меня под локоть. И мы мерно идём, оставляя следы на снегу.

— В лете мне нравится пение птиц, в весне — запахи. В осени — шелест листвы, а в зиме — тишина.

— Боже мой, Тисман, да ты стихоплёт! — удивляется Ника.

— Звучит, как ругательство, — говорю я с усмешкой.

— А ты не пробовал, кстати, стихи писать? — добавляет она.

Я пытаюсь не выдать себя:

— В целом пробовал в юности. Разное. Ну, там такое! Уже и не вспомнить сейчас.

— А ты попытайся, — её рука на моём локте сжимается крепче. Я чувствую это сквозь ткань.

— Там скорее зарисовки, четверостишия короткие, а не стихи, — пытаюсь я отболтаться.

Но Ника уже уцепилась за эту идею. В прямом и переносном смысле слова. Она крепко держит мой локоть. И смотрит в глаза, выжидая, пока я начну.

Я писал стихи в ранней юности. Много! Безалаберные, напичканные массой ненужных страданий. Потом был пробел. Очень долгий. Пока не влюбился опять. И вернулся к стихам. От невозможности изложить свои чувства иначе.

— Моё становится твоим, По капельке, частично. Не знает юный херувим Судьбы моей трагичной. Что искушенный твой расчёт Стрелою не обманет. И никогда, наоборот - Твоё моим не станет, — завершаю я стих.

— Печально как-то, — произносит она, — Но очень красиво! Неразделённая любовь, наверное, лучшая почва для творчества, да?

— Разделённая тоже, — смотрю на неё.

— Прочитай ещё что-нибудь? — улыбается Ника. Снежинки застряли в её волосах.

— А тебе не холодно без шапки? — интересуюсь.

— Когда будет холодно, я дам тебе знать, — говорит.

Я, вздохнув, вспоминаю ещё один стих:

— Уютный вечер, чай горячий в чашке, И мысли то и дело о тебе... Ты вспоминай меня, пожалуйста, почаще, Наедине с самой собой, или в толпе. Пускай одних воспоминаний будет мало, Но большее останется мечтой. Меня всегда безумно вдохновляла Простая невозможность быть с тобой.

Ника вздыхает отрывисто:

— Любовь, чёрт возьми, в каждом слове. Ещё! — добавляет, подумав.

— Хочется по улицам скитаться И ловить снежинки влажным ртом. Знать, что рядом ты И целоваться, Отложив плохое на потом. Различить звезду на небосклоне, Отыскать приют в седых снегах, И держать озябшие ладони В своих жарких трепетных руках, — договариваю, сам удивляясь тому, что помню их наизусть.

— О! А вот это уже позитивнее, — щурится Ника, — Кстати, мои ладони озябли!

Она снимает перчатку и дует на пальцы. Те в самом деле красные.

— Идём тогда в машину? — становлюсь, чтобы её осмотреть. У Вероники и уши уже покраснели от холода, — Не хочу, чтобы ты простудилась.

Ника вздыхает расстроено, цокает языком:

— Эх, Тисман! Умный ты вроде, а намёков не слышишь.

— Каких намёков? — хмурю я лоб, — Я надеялся, что распознал твой намёк.

— И держать озябшие ладони, в твоих жарких трепетных руках, — произносит она конец моего стихотворения. И, спрятав перчатки подмышкой, призывает меня осуществить этот фокус в реальности.

Я хмыкаю, сдёрнув свои. Мои-то потолще будут! И руки в самом деле горячие. Опасаясь, как будто боясь обжечься холодом этих сложенных вместе, жаждущих рук, я всё же решаюсь накрыть их своими. И дую на них влажным ртом. Согреваю дыханием.

Ника, кажется, дышит отрывисто. Слышу, как она шумно сглатывает.

— Скажи мне, а ты ещё любишь её?

— Кого? — поднимаю глаза от ладоней.

— Ну, ту, — отвечает она, — Которой ты эти стихи посвящал.

Я вспоминаю свою недоступную Музу. Люблю ли? Трудно сказать. Я пытаюсь избавить себя от этого чувства. Избавить от чувства вины. От любви. Любить больно! Почему-то в моей жизни любовь всегда причиняла мне боль. Хотя, должно быть наоборот. Ведь любовь исцеляет, разве не так?

— Если бы любил, — говорю, — То я бы, наверное, был с нею рядом сейчас, несмотря ни на что.

— Она живёт в другом городе? — Ника дрожит. Но, мне кажется, что не от холода. Волнение — причина тому? Как и с моей стороны. Волнение слышится в голосе:

— Она..., - изо рта вырывается облачко пара, — Просто я ей не нужен!

— Но кому-то ты, наверняка, очень нужен, — Ника, отогрев свои пальцы, суёт их обратно в перчатки.

— Согрелась немного? — перевожу я тему с себя на неё.

— Это всё, что тебе интересно узнать обо мне? — произносит с какой-то обидой.

— Нет, не всё, — отвечаю. Хотя, честно признаться, не слишком желаю вникать в перипетии её личной жизни. Наверняка, у неё тоже всё не так просто, как кажется? У всех есть свои предыстории, драмы и трудности. Мне бы со своими хоть как-нибудь разобраться, не то, что в чужие вникать. А придётся...

— Давай сядем в машину? А не то ты простудишься! — говорю я начальственным тоном.

Ника, хмыкнув кокетливо, соглашается сесть. Уже в тёплом салоне, слегка прогрев его и вытравив влагу, которая вынуждает стекло запотеть, я задаю свой вопрос:

— Сколько лет твоему сыну?

— В прошлом году 18 исполнилось. Я родила в 22, - не стесняется Ника.

Она разомлела, и даже пальто расстегнула. Ремень не стала пристёгивать. Хотя я аккуратно вожу.

— А сколько лет с мужем в разводе? — продолжаю невольный допрос. Ведь не о погоде же разговаривать. После моих собственных откровений...

Она отвечает с усмешкой:

— Семь лет.

Я задумчиво хмурюсь:

— Одиннадцать лет, трудный возраст у парня.

— Справлялась сама! — не без гордости делится Ника, — Наверно, поэтому стала такая.

— Какая? — бросаю я взгляд на неё, удивляясь тому, как сегодня она удивительным образом преобразилась.

— Как в пословице, Марк, — отвечает уже без улыбки, — Я и лошадь, я и бык, я и