Измена. Финальный аккорд - Мари Соль

— Когда у нас родится сын, — слышу голос, — Мааааленький такой. То я буду каждый день ему ставить классику.

— Пластинки, имеешь ввиду?

— Их ещё мой отец собирал. Его дед!

— У твоей матери будет мигрень!

— Ничего, мы наушники купим. Большие и мягкие! И я буду прикладывать их к твоему животу…

Ты же знал, что этого никогда не случится? Ты же врал мне в лицо. Ты же соткан из лжи? Всё, что ты говорил мне — не правда.

— Я люблю тебя, лучик!

— Нет, это я тебя сильно люблю!

— Я сильнее, Усёныш.

— Ну, Бусь, отпусти! Не кусай.

— Покусаю, всю сразу, за сладкие булочки…

Ты играешь, как Бог. Эту чёртову симфонию форте. А из-под моих крепко сомкнутых век текут слёзы. Интересно, а скажешь ли ты, доиграв, кому посветил эту музыку? Так и вижу, как Муза твоя молниеносно взбегает на сцену. И тычет тебе эти каллы в лицо…

Да чтоб она рухнула прямо на лестнице! Чтобы сломала каблук. Нет, лучше чтоб ногу сломала! И никто, даже ты, не спешил поднимать…

Моё сердце безмолвно кричит. В горле ком. Я ведь знаю, что это — последняя встреча. Не с тобой, с твоим гением.

Также знаю, что буду скучать по тебе. Я тебя отпускаю! Лети. Возможно, права была Ида? Раз ты воспарил вместе с ней. Я тянула ко дну. Я — твой якорь. Я желаю тебе только лучшего, милый. Пускай у тебя всё получится… с ней.

Подумав об этом, вздохнув и сглотнув, я встаю. Тихо-тихо. Стараясь не скрипнуть. Не вскрикнуть! Уйти незаметно. Лишь только букет этих белых цветов, чуждых мне, оставляю лежать на истерзанном стуле. Надеюсь, что ты их получишь. Надеюсь, поймёшь, от кого.

Глава 8. Артур

В гримёрной так мало пространства. И я мечусь в ней, как зверь! И кода, финал, мною бездарно испорченный, до сих пор продолжает звучать в голове. Боже, да как же я мог так сыграть? Ведь всё шло по нотам. Я был на подъёме, и вдруг…

Как будто линейкой по пальцам ударил кто-то. Я словно почувствовал взгляд на себе. Да, это глупо! Ведь сколько пар глаз смотрело на меня в тот момент, не сосчитать. Но понял, чей взгляд не даёт мне покоя. Я видел — сидения пусты. Но я до сих пор ощущаю присутствие Ули…

Мать входит после короткого стука. Я взбешён, я взлохмачен. Я сам не свой!

— Мама, ты слышала? Я оплошал! Опозорился! Маа-мааа…, - вцепляюсь себе в волосы.

Она подходит ко мне и бережно так, отводит мои руки от лица. Я запрокидываю голову. Не хочу видеть жалость в глазах.

— Ты прекрасно играл, мой любимый, — шепчет мама и гладит меня, мои пальцы, ладони, запястья, — Ты был великолепен, как всегда. И зал аплодировал стоя!

Но я вырываюсь, рычу, словно зол на неё:

— Потому, что они все бездарные! Бездари! Они даже «си» от «ля» отличить не способны!

— Но тем лучше, Артур! — добивается мама, — Они ценят тебя, несмотря ни на что.

— Нет, — отрицаю я, — Нет! Это бред! Все эти цветы и крики их глупые… Бред! Я сложал. Я испортил концовку.

Завыв от бессилия, я опускаюсь на стул возле зеркала. Где в вазах ютятся охапки цветов. Меня задарили! А я, как всегда, отдал часть женщинам нашей сплочённой команды. Себе забрал три. Каллы Бэлы, естественно. Розы от супруги мэра города. И ещё один яркий букет от одной театральной актрисы.

Мать подходит, кладёт свои тонкие руки на плечи. Я ощущаю всю тяжесть колец.

— Мальчик мой, — говорит нараспев, — Ты слишком строг к себе. Нельзя быть таким непримиримым, стремиться к идеалу. Это вечное стремление погубит тебя. Как погубило отца твоего.

Её пальцы в моих волосах монотонно массируют голову:

— Он тоже всё вечно стремился куда-то, бежал от себя. Недовольство собой привело его к краху.

— Почему он был здесь? Почему не уехал? — шепчу, ощущая, как гнев опадает в груди, — Я ведь знаю, его звали в Германию.

Мама вздыхает:

— Твой папа безумно любил этот город. Меня и тебя. Он всегда говорил, что не сможет играть на чужбине так страстно и трепетно, как на родимой земле.

— Я не знал, что он был патриотом, — бросаю с усмешкой.

— Твой отец был уникальным человеком. Верность профессии, родине… Только не верность жене, — произносит мама.

Я, присмирев, поднимаю глаза на неё. Никогда ещё мама не говорила об отце и о верности… так. Откровенно.

— Всё это глупости, мам! То, что там про него говорили, писали. Это всё сплетни! Не верь. Люди злы.

Мать тяжело опускается рядом, на выступ танкетки, свободный от тряпок, бумаг и цветов:

— Я должна рассказать тебе, милый. Эту горькую правду, которую ты, несмотря ни на что, должен знать.

Я цепляюсь за мамин резко очерченный профиль. И пытаюсь понять, о чём речь.

Она делает вдох. Такой глубокий и медленный, что у меня замирает в груди. Я боюсь подтолкнуть её к краю. Ведь знаю, что прыгнет сама.

— У тебя есть сестра. И она рождена от другой. Нет, она не гениальна! Не всем так везёт, как тебе. Её мать была… даже не знаю, как это назвать? Официанткой. Прислугой. В одном из отелей, где жил твой отец. Он переспал с ней. Затем сам признался. Когда эта распутная дрянь предъявила права. Мы заплатили ей, щедро. Чтобы избежать скандала. Твой отец был на взлёте карьеры! Она родила. И пропала.

— К-как пропала? — шепчу я.

— Спилась, говорят, — задумчиво хмыкает мама, — Я как-то раз наводила о ней справки. Знаю только, что дочь у неё отобрали, лишили родительских прав.

Дальше следует вздох. Мать закрывает глаза, словно очень устала:

— Твой отец был брезглив. Но порой у него наступали моменты… Я не знаю, как это назвать! Он как будто спускался на самое дно. Он хотел извозиться в грязи, сделать что-то запретное. Полагаю, что ему надоедало смотреть на мир с высоты птичьего полёта, хотелось потрогать его, ощутить.

— Как её звали? — этот робкий вопрос вырывается с хрипом.

— Женщину эту? Амалия, кажется. Странное имя, — мать произносит слова без эмоций, как будто вся боль растворилась, ушла, с течением лет перешла в безразличие.

— А… девочку? — смотрю на усеянный нотами пол.

— Я не знаю, любимый, — произносит со вздохом и опять ворошит мои волосы нежной рукой.

Я не могу уложить в голове:

— И зачем ты мне это сказала?

— Отец попросил, — говорит