Измена. Финальный аккорд - Мари Соль

его Севастьянову, я поняла, что я лучше неё. Она какая-то... Не знаю! Простоватая что ли? Волосы вечно торчат, и улыбка без дела. Этот её наигранный позитив, он совершенно не подходит Артуру. Ему нужна женщина утончённая, изящная, тонкая. Вроде меня. Мне даже кажется, мы с его матерью чем-то похожи.

Я вспоминаю, как моя мама общалась с Идой Карловной. Она даже несколько раз приходила к нам в гости. Жаль, что сына с собой не брала! Мама рано ушла. А отец ещё раньше. Правда, кто мой настоящий отец, я так до сих пор и не знаю. Знаю от бабушки только, что мать изменила отцу, вот и всё. Но в глубине души верю, что папа, к примеру, был гением музыки. Какой-то заезжий скрипач, в которого мама влюбилась без памяти. Неспроста же я так музыкальна!

А вот Севастьянова в музыке, наверняка, совершенно не смыслит? Как может быть женою гения, гуру, маэстро, та, кто совершенно не знает аккордов?

Ну, так вот! К тому времени, как мама моя решилась на этот отчаянный шаг, у них с мужем была одна дочь. Моя сестра Евка. Бабушка говорила, что у родителей случился семейный кризис, что мать собиралась уйти от отца.

Они не расстались! Отец почему-то простил. Но, видимо, мама поэтому заболела раком в итоге. То ли чувство вины её гложило. То ли чувства к другому мужчине...

Отец не любил меня, мне так кажется. Ну, ещё бы! Какой любви я ждала? Я — ребёнок разврата, измены. Побочный продукт, так сказать. Но ведь я в детстве не знала об этом. Я тянулась к нему. И не могла понять, почему он ко мне равнодушен.

А вот отчим любил! Меня больше, чем Евку. Правда, Евка тогда была уже взрослая. И немного «отбилась от рук». Она потому и добилась того, чтобы он съехал отсюда, когда мать умерла. Просто выгнала отчима из квартиры. Говорит:

— А кто он нам с тобой?

Я говорю:

— Как кто? Он — отец.

А она отвечает:

— А мой отец умер.

А что с моим собственным, кстати, я понятия не имею. Мать перед смертью и то не сказала. Зачем? Я чужая ему, если он ещё жив. Всем чужая...

Евка подходит ко мне со спины. Отбирает тональник. Опять на свидание собралась. Ей уже 33, как супруге Артура. Но Евка красивая! Очень. Она вся в мать. Материнские волосы. Грудь. И глаза...

— Белок, чё кислая такая? — ворошит мои волосы.

Я возвращаю причёске ухоженный вид. Опрятный! Всё должно быть опрятным. Терпеть не могу не ухоженность. Вроде того, как у этой Ульяны. Торчит всё куда попало! Выравнивать нужно, укладывать, гелем мазать. А не ходить, как одуванчик на ветру...

И что он нашёл в ней? Вообще не пойму!

— Опять по своему мастеру сохнешь? — смеётся мне в зеркало Евка.

Ей хорошо. Она, как Анфиска из фильма «Девчата» — не влюблённая. Одни раз с её слов, Евка «вляпалась в брак», а теперь её бывший Игнат к нам всё ходит, и ходит. Детей у них нет. И, наверно, не будет уже. Я в курсе, что Евкин первый аборт был не самым удачным. Потому она теперь и живёт «для себя».

Мама делала ставку на меня. Что хоть я награжу её внуками. Но, увы! Господь лишил Артура возможности дать свои гены кому-то. Но сполна наградил несравнимым талантом. И внешностью...

Я помню своё состояние, когда я впервые увидела сына Иды Карловны. Мы тогда с мамой пришли на концерт. Я была ещё девочкой, подростком. А он уже солировал. Боже, как он солировал!

Сам Артур говорит, что музыку слушают сердцем. Что нужно закрыть глаза, чтобы зрение не отвлекало. Но я всегда слушаю его с открытыми. Я не могу не смотреть. На него! На его спину, на руки, на профиль. Он Бог для меня. Он для меня всё. И ради него я пожертвую жизнью...

— Нормально всё, — машу я сестре.

Та вздыхает, садится на пуфик сбоку от меня:

— Родила бы ты что ли?

Я удивлённо смотрю на неё:

— Ты же знаешь, Артур, он не может...

— Да не от Артура своего! А от кого-нибудь? — раздражается Евка. Она всегда раздражается, когда я говорю о любви. Ей не понять! Она ж не влюблённая.

— Зачем это? — удивляюсь я.

— А затем! Что жена не смогла, отказалась. А он ведь готов стать отцом? Ты роди! — глаза Евки горят. А глаза у неё, как у мамы, огромные. Господи, я бы полмира отдала за такие глаза, как у неё...

— От кого? — повторяю.

— Да от донора спермы, Белок! — изрекает она.

— В смысле? Искусственно? — хмурюсь.

— Ну, хочешь, естественно? — хмыкает Евка, — Просто используй мужчину, как донора. А потом предъяви — мол, ребёнок у нас с тобой будет.

— Но это ж измена? — шепчу я в ужасе.

— Нет, солнышко, это акт доброй воли! С твоей стороны, — говорит она с лёгкой издёвкой, — Ты скажи, что тебя изнасиловал кто-нибудь.

— Не поверит, — шепчу, — Говорила уже.

Евка хмурится:

— Когда это? В смысле? Тебя... Я не знала, Белок!

— Да, нет, — машу я рукой, — На ходу сочинила легенду, когда в первый раз переспали с ним. Всё на жалость давила. Боялась, прогонит.

— Ну, вот, не прогнал же? — сестра выдыхает.

— Не могу, — морщусь я. От одной мысли противно становится! Чтобы спать с кем-то ещё. После Артура любой мужчина, как суррогат.

— Не можешь естественным образом, тогда предложи ему сделать ЭКО, — поучает сестра, — Сейчас вон, в больнице такой выбор спермы. Как в магазине. Есть и музыканты, кстати! Пускай сам выберет.

Я с усмешкой машу головой. Сочиняет, как дышит! Евке всё запросто. Она бы и переспала с кем угодно. Знаю, что хочет ребёнка. Но вслух не скажет никогда. Только «живу для себя» и «в своё удовольствие». А что там в душе у неё, не поймёшь...

— Ребёнком привяжешь, уже не отмажется, — продолжает она вполголоса.

— Так не его же ребёнок будет? — пытаюсь примерить я этот вариант.

— Ну, он полюбит его! — с уверенностью заявляет Евка, — Один раз на руки возьмёт и полюбит.

Ну, да! Как меня отец полюбил. Полюбил ли? Скорее, смирился. Даже представить себе не могу, что он чувствовал, когда брал на руки ту, у которой такой разрез глаз. Это же как нужно любить женщину, чтобы такое простить? Хоть бы меня так любили...

— А если не полюбит? — шепчу, глядя в одну точку.

— Ой, вот любишь ты о плохом! — вздыхает сестра, — Позитивно нужно мыслить! Тогда и