Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

— Ветер, я чувствую, как мои бицепсы становятся оружием массового поражения.

— Лёха, твои бицепсы — оружие массового раздражения. Ещё пять.

— Пять?! У меня руки отвалятся!

— У тебя не отвалятся. У меня — отвалилась. Разница.

Тишина. Секунда. Потом — Серёга фыркнул, и Костя — хохотнул, и даже Паша — мрачный, молчаливый Паша — дёрнул уголком рта. Лёха уставился на меня с тем выражением, которое у него означало «ты только что пошутил про свою руку, и я не знаю, ржать мне или плакать», — и решил ржать. Громко, хрипло, откинув голову, и шапка слетела на асфальт, и он не стал поднимать, и от этого — стало теплее. Не на градус — на интонацию.

Миша стоял в стороне и делал разминку. Всю. От начала до конца — вращения, наклоны, махи. Не быстро, не с усердием — ровно, как метроном. И после разминки — побежал. Двести метров. Потом — развернулся и пробежал ещё сто. Триста. Не рекорд — движение. И каждый раз, когда он финишировал, стоял на месте несколько секунд, и на его лице — пустом, неподвижном — что-то менялось: не выражение, а глубина. Как будто за стеклом — включили свет. Тусклый. Далёкий. Но — свет.

Тренировка закончилась в восемь. Ребята разошлись — кто в зал, кто в столовую, кто на сеанс. Я остался во дворе, тянул мышцы у ограды, остывал. Утро — тёмное, ноябрь не отступал, и город за забором гудел утренней злостью: машины, автобусы, грузовики.

Мусоровоз.

Я не увидел его — услышал. Рёв двигателя, тяжёлый, дизельный, с тем надсадным хрипом, который бывает у старой техники, когда она выжимает из себя последнее. И выхлоп — густой, маслянистый, ударивший в ноздри, как ладонь по лицу.

Горючее. Солярка, дизель — не бензин, я знал, что не бензин, мозг знал, рациональная часть знала и кричала: это Москва, это мусоровоз, это двадцать первый век, это двор центра «Возвращение», ты стоишь у ограды, и всё — в порядке.

Тело — не слышало.

Для тела любой запах горючего — тот запах. И тот запах — это песок, и жар, и провод в руках, и тело знает это лучше, чем мозг, потому что тело — было там, и тело — помнит, и против этой памяти нет протокола.

Мир — выключился.

Не потемнел. Не размазался. Выключился — как экран, резко, без перехода, и на его место встал другой, яркий, с насыщенностью, от которой резало глаза и горело лицо.

Песок. Белый, мелкий, раскалённый — такой горячий, что чувствуется через ткань штанов, через наколенники, через перчатки. Воздух — густой, как кисель, каждый вдох — как наждачка по горлу. Стена — глинобитная, в трещинах, с выбоинами от пуль, и пыль с неё сыплется — мелкая, рыжая, и оседает на плечах, на руках, на приборе в ладонях.

Дверной проём без двери. За ним — комната, полутёмная, и в полутьме — провода. Красный, синий, зелёный, жёлтый — четыре, выходящие из-под металлического корпуса, прикрученного к стене болтами, и под корпусом — брикеты. Серые, плотные, каждый — по двести граммов, восемь штук. Полтора килограмма пластида.

Хватит, чтобы снести полдома.

Таймер. Красные цифры на самодельном дисплее, спаянном из телефонной платы. 0:47. 0:46. 0:45.

Руки. Обе. Обе — целые, живые, в нитриловых перчатках, тонких, через которые чувствуется каждый миллиметр провода. Пинцет в правой. Кусачки в левой. Левая — живая. С пальцами, которые ощущают пульсацию — не провода, мою, собственную кровь в подушечках, и пульс — сто двадцать, сто тридцать, сто сорок.

Лёха за спиной. Дышит. Не говорит — знает, что нельзя, что звук — вибрация, вибрация — риск, и на моих руках — полтора килограмма пластида и сорок три секунды.

За стеной — женщина. И ребёнок. Не вижу — слышу. Женщина — тихо, монотонно, на языке, которого не знаю. Молится или успокаивает ребёнка, или и то и другое, и голос — ровный, без истерики. От ровности — мороз по позвоночнику, потому что ровный голос — это голос человека, который уже не надеется. Ребёнок — тихий. Даже не плачет. Тихий ребёнок — страшнее, потому что плачущий — живой, а тихий — может быть уже нет.

Провод. Синий. Всегда синий. Двенадцать из четырнадцати — синий. Пинцет фиксирует изоляцию. Кусачки — на провод, два миллиметра от спайки. Точно. Ровно.

Не дрогнуть.

Щелчок. Провод перерезан. Таймер замер. 0:38. Стоит. Не мигает.

Мёртвый.

Тишина. Секунда. Две. Лёха за спиной — длинный выдох, со свистом, как сдувшийся мяч.

И тогда — второй. Детонатор, которого не было в схеме, спрятанный под корпусом, вторичный, как страховка для того, кто обезвредит первый и расслабится.

Я расслабился. На полсекунды. На вдох.

Вспышка. Не свет — жар. Жар такой плотности, что имеет вкус: металлический, горький, как кровь на языке. И звук — не взрыв, а хлопок. Оглушающий, плоский. Потом — тишина. Абсолютная. Хирургическая. Как будто мир выключил звук.

И боль. Не там, где рука. Руки — нет. Боль — везде: плечо, шея, грудь, голова. Без источника, без адреса. Радиосигнал на всех частотах.

И голос Лёхи — откуда-то, издалека, из-под воды: «Ветер! Ветер, ты живой! Смотри на меня! На меня смотри!»

И — ребёнок. За стеной.

Плачет.

Живой.

Вернулся.

Не сразу — слоями, как всплывают со дна: сначала звук (машины, город, воробей на ограде), потом запах (мокрые листья, земля, свой пот — холодный, липкий, вдоль позвоночника), потом — тело. Я сижу. На корточках. У ограды. Правая рука вцепилась в левую — в протез, в перчатку, сквозь перчатку — в силикон, в механику, в то, что не чувствует хвата, потому что нечем.

Пальцы правой руки — белые от напряжения. Протез — полусогнут, скрючен: фантомный спазм, мышцы культи сократились, процессор получил сигнал, который не может интерпретировать, и механические пальцы — замерли в позе, которая не имеет названия, потому что такой позы у живой руки не бывает.

Сколько длилось? Часы на правом запястье — 8:07. Тренировка закончилась в восемь. Семь минут. Семь минут я провёл там, а здесь — сидел на корточках у ограды, и, может, кто-то видел, а может — нет, и от этого «может» хотелось встать и уйти, уйти быстро, не оглядываясь, домой, где стерильно и пусто и нет ни одного запаха.

Мужчина с собакой