Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

— на тротуаре, за оградой. Смотрел. Собака — овчарка, тёмная, тянула поводок, а мужчина стоял и смотрел с тем выражением, с которым смотрят на аварию: с тем отвращением, которое не может отвернуться.

— Вам плохо?

— Нет. Нормально.

Встал. Ноги — чужие. Не «ватные» — другое: ноги, которые принадлежат телу, но не подчиняются голове. Как протез — только наоборот: живые, но не слушаются. Постоял. Вдох — четыре счёта. Задержка. Выдох — шесть.

Ещё раз.

Ещё.

Пошёл внутрь. Не к себе — к ней.

Не по расписанию. Не в четверг. Сегодня — понедельник, и у неё сейчас — пациент, наверное, или перерыв, или записи, и я не имею права, и я знал это, и всё равно шёл, потому что тело выбрало маршрут раньше, чем голова успела возразить. Не армейский протокол. Другой. Тот, который появился недавно, который я не писал и не утверждал, и который — работал.

Лестница. Второй этаж. Кабинет четыре. Дверь — открыта, на ту же ширину.

Она сидела за столом, между пациентами. Подняла взгляд — и я увидел, как её лицо изменилось. Не испугалась, не удивилась. Поняла. Мгновенно, без вопросов — по моему лицу, по поту на лбу, по тому, как я стоял в дверях, одной рукой держась за косяк, потому что вторая — протез — не слушалась.

— Садись.

Не «садитесь». Не «Глеб Сергеевич». Не «что случилось». Садись. Ты. Как своему.

Я сел. В ближнее кресло — в её. У двери. Впервые. Не выбрал — упал. Она пересела в дальнее, мгновенно, без паузы. Как будто так и планировала. Как будто этот момент — когда я приду не по расписанию и сяду не в то кресло — она репетировала мысленно, каждый вечер, на диване, под ванильным пледом.

— Ноги на полу. Руки на коленях. Назови пять вещей, которые видишь.

Заземление. Базовая техника. Я знал — читал, слышал, никогда не делал. Голос — команда, и команда — структура, и структура — то, за что можно ухватиться, когда дно уходит и под ним — не вода, а песок.

— Кресло. Стол. Кактус.

Пауза. Три — есть. Четвёртое — рвалось, и я его придавил, потому что четвёртое — не предмет, а она, и называть её предметом — нельзя, но и не назвать — нельзя, потому что она — единственное, что я вижу чётко, остальное — размыто, как через мокрое стекло.

— Твои глаза. Окно.

— Четыре вещи, которые слышишь.

— Твой голос. Часы на стене. Машина за окном. Своё дыхание.

— Три вещи, которые чувствуешь.

— Кресло подо мной. Перчатку на руке.

Пауза. Я знал, что должен назвать третье. Третье — рвалось наружу, и остановить его — как остановить кровь ладонью: можно задержать, но не навсегда. Язык — предатель, который не подчиняется протоколу.

— И что ты рядом.

Тишина.

Не профессиональная. Не та ровная нейтральная полоса, которая лежала между нами на сеансах. Другая. Живая. Тёплая. И — опасная, потому что тёплое всегда опасно для того, кто промёрз до костей: отогреваться — больно.

Она не ответила. Не как психолог — не произнесла «это важно, что вы это чувствуете». Не как женщина — не покраснела, не отвела взгляд. Просто — сидела. Рядом. Руки — на коленях, карандаш — на столике, не в руке. Не записывала. Дышала — ровно, тихо, и я слышал её дыхание, и оно стало моим ритмом: вдох — с ней, выдох — с ней, и комната — медленно, по сантиметру — возвращалась.

Стены. Белые. С трещиной в углу — маленькой, безобидной, московской, не от пули. Стол. Графин. Два стакана — стеклянных. Кактусы на подоконнике — два, его и её, рядом, как часовые. Фотография отца — подполковник, улыбается.

Запах — не бензин, не песок. Ванильный крем. Бумага. Заварка — чёрный, крепкий, из её кружки, которая стояла на столе, и пар — невидимый, но ощущаемый: тепло.

Минута. Две. Три. Пульс: сто десять, сто, девяносто, восемьдесят. Каждый удар — медленнее, и каждый медленный удар — возвращение. Как всплывать: медленно, чтобы не порвать лёгкие.

На пятой минуте — ладони перестали быть мокрыми. На шестой — протез расслабился: пальцы разогнулись, спазм отпустил, механика — снова работала. На седьмой — я смог посмотреть на неё и увидеть не размытое пятно, а лицо: карие глаза, каштановые волосы за ушами, и карандаш на столике — неподвижный, как маяк.

— Вода?

— Да.

Она встала, налила из графина, поставила стакан на столик. Ближе к правой руке — к живой, к той, которая работает.

Она видела, что левая — не работает. Что протез — скрючен, что перчатка на нём — мятая, неестественная. Видела — и не прокомментировала. Поставила стакан ближе к правой.

Без слов.

Я взял стакан. Выпил. Вода — комнатная, из графина, с лёгким привкусом пластика.

— Бензин, — я поставил стакан на столик, и стекло стукнуло о дерево — тихо, коротко. — Выхлоп мусоровоза. Накрыло.

— Сколько длилось?

— Семь минут. Может, меньше.

— Что видел?

Она сидела, чуть наклонившись вперёд, и ждала — не ответа, а моего решения: рассказать или нет. И в этом ожидании не было давления — только готовность принять любой вариант. Как кресло: садись куда хочешь, я сяду в другое.

— Синий провод. Таймер. Лёху за спиной. Женщину за стеной.

Она кивнула. Записала — коротко, три слова.

— Когда в последний раз — так накрывало?

— Три недели назад. В метро. Мужик рядом ел шаурму, от мангала несло горючим. Я вышел на следующей станции и шёл пешком до дома. Сорок минут.

— А до этого?

— Часто. Раз в неделю, иногда — чаще. Раньше — каждый день. Первый год — каждый день.

Она не произнесла «это нормально при ПТСР». Не произнесла «вы не одиноки». Просто — сидела, и тишина между нами снова легла, наполненная тем, что я только что ей дал: куском себя, обугленным, рваным, который я достал из-под завала и положил перед ней, как сапёр кладёт обезвреженную мину на стол — осторожно, потому что даже обезвреженная мина — мина.

— Спасибо.

Слово вышло само, без разрешения. Впервые за четыре года я поблагодарил не за действие — подал, принёс, сделал — а за присутствие. За то, что сидела. За то, что дышала рядом. За то, что поставила стакан ближе к правой руке и не объяснила