Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Она не ответила «пожалуйста». Кивнула — коротко, точно, тем самым кивком, который я сам давал ей, когда она рассказала об отце. Отражение. Мост строится с двух сторон, и на её стороне — такой же камень, такой же кивок, такое же молчание, которое говорит больше, чем слова.

Я встал. Застегнул куртку. Левая — протез — уже работала: пальцы разогнулись, механика — в норме. Посмотрел на свою левую руку, в перчатке, и подумал: перчатка сейчас — не броня. Бинт. Прикрывает то, что болит.

Вышел. Спустился. На крыльце — остановился. Воздух — мокрый, холодный, и в нём — нет бензина. Мусоровоз — уехал, и запах рассеялся, и город пах тем, чем пахнет ноябрьская Москва: дождём, асфальтом и чужим дымом.

Вдох — четыре. Выдох — шесть.

Пошёл к метро. На двести шестнадцатом шаге — мимо детского сада. За забором — мальчик, лет пяти, в жёлтой куртке с капюшоном, с лопаткой, ковырял лужу. Рядом — воспитательница, в синей куртке, с платком, разговаривала по телефону и не смотрела. Мальчик — ковырял лужу и разговаривал с ней, с лужей, что-то объясняя ей на детском языке, в котором каждое слово — открытие, и каждая лужа — океан.

Я остановился. На секунду. Мальчик поднял голову, посмотрел на меня через забор — любопытно, без страха, с тем выражением, которое бывает у детей, когда они видят кого-то, кого ещё не боятся. Потом — вернулся к луже.

Я пошёл дальше. И на триста втором шаге — перестал считать, потому что вместо цифр в голове крутилось одно:

«И что ты рядом.»

Я это не планировал. Не хотел. Не разрешал себе. Оно — вышло, как осколок, который четыре года сидел в мягких тканях и вдруг — сдвинулся, и теперь его не затолкать обратно, и вытащить — больно, и оставить — невозможно.

Протокол: не привязываться.

Протокол — дефектный.

Перепроверить — не получится. Некоторые дефекты — необратимы.

ГЛАВА 5.

Он менялся.

Не быстро — медленно, так медленно, что со стороны это, наверное, выглядело как неподвижность, и только я, натренированная ловить миллиметровые сдвиги в людях, которые двигаются со скоростью ледника, видела: лёд — тает. По капле. По трещине. По одному градусу в неделю.

На шестом сеансе он впервые пришёл без куртки. Снял в коридоре, повесил на крючок — аккуратно, по-армейски, на обе лопатки вешалки — и вошёл в кабинет в тёмно-серой водолазке, которая обтягивала плечи и обнажала то, что куртка прятала: шрам на шее (белый, тонкий, похожий на запятую), сухие жилистые руки (правая — голая, с мозолями, левая — в перчатке), и осанку — военную, выученную, но уже не такую жёсткую, как в первый день. Не расслабленная — отпущенная на полградуса, как струна, которую чуть ослабили, и она перестала гудеть на верхней ноте.

На шестом сеансе он впервые спросил, как зовут моего кактуса.

— У него есть имя?

— Нет. Он — кактус.

— Безымянный. Четыре года без имени.

— Три. Я здесь три года.

— Три года — и не назвала.

— А вы своему дали имя?

Пауза. Он посмотрел на подоконник — на два кактуса, стоящих рядом, как часовые на посту.

— Нет. Не умею давать имена.

— Почему?

— Потому что имя — это привязанность. А я — не привязываюсь.

Карандаш в моих пальцах замер. Не от шока — от точности. Он формулировал так, как хирург разрезает: по линии, ровно, без лишнего. «Имя — привязанность. Я не привязываюсь.» Два предложения — и в них — четыре года одиночества, пустая квартира, одна кружка на полке, и перчатка на руке, которая тоже — имя: «тот, кто прячет».

Тренировки стали его осью. Три раза в неделю, семь утра, двор — и он там, в чёрной куртке (или без, если утро — тёплое, хотя «тёплое» в ноябре — понятие условное), с секундомером на правом запястье, с голосом, который за забором центра не существовал, а здесь — командовал, шутил, держал.

Ребята привыкли. Не сразу — первую неделю присматривались, оценивали, как оценивают нового командира: по рукам, по шагу, по тому, отвернётся ли, когда кто-то не справится. Глеб не отворачивался. Не помогал без спроса. Не жалел. Стоял рядом и ждал, пока человек сделает сам, и если не делал — менял задачу, а не человека.

Миша. Тихий Миша с пустыми наушниками и чёрным экраном телефона — бегал. Двести метров, потом триста, потом четыреста. Не улыбался, не разговаривал, но — бегал. И однажды утром, стоя у окна с кружкой чая в руках, я увидела, как он подбежал к Глебу после тренировки и что-то произнёс — коротко, одно-два слова.

Глеб кивнул. Они постояли рядом, молча, и это молчание — не пустота, а фундамент. На котором когда-нибудь — может быть — будет стоять что-то.

Через два дня — другое утро. Тренировка закончилась, ребята ушли, и Миша — впервые — не ушёл вместе с ними. Остался. Сел на скамейку во дворе, где обычно курил Лёха, и просто — сидел. Без наушников. Без телефона. Руки — на коленях, лицо — в ту сторону, где за забором — город, машины, жизнь, которая течёт мимо и не знает, что здесь — мальчик, который полгода назад решил, что ей, жизни, он не нужен.

Лёха подкатил к нему через пять минут. Не спрашивая, не приглашая — просто подкатил и встал рядом, в коляске, с незажжённой сигаретой. И они молчали. Десять минут, пятнадцать. Я стояла у окна с кружкой в руках и не двигалась, потому что двинуться — значит отвернуться, а отвернуться от этого молчания я не могла.

Два мужчины. Один — без ног, в коляске, с шапкой набок. Другой — с ногами, но без того, что ноги нужны: без направления. Сидели рядом. И это «рядом» — было больше, чем сто сеансов, потому что «рядом» — это не протокол, не техника, не методика. «Рядом» — это когда кто-то садится и молчит, и от его молчания — не пусто, а тепло.

Я не записала это в дневник. Некоторые вещи — не для тетрадей в клетку. Некоторые вещи — просто видишь и носишь внутри, как фотографию в кармане, которую не показываешь, но иногда — трогаешь пальцами.

На сеансах — другое. Он ходил по расписанию, минута в минуту, садился в дальнее кресло, руки — на коленях, левая в