Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

— Чай и бутерброд — не еда.

Она повернулась ко мне, и в её карих глазах — узнавание. Она узнала тон — командный, безапелляционный, тот самый, которым я говорил ребятам «спину ровнее» и «ещё пять отжиманий».

— Откуда ты знаешь про бутерброд?

— Ты худее, чем месяц назад. Круги. Пальцы дрожат. Ты работаешь по двенадцать часов и вечером ешь сыр на хлебе, потому что на нормальную еду нет ни сил, ни времени.

Она смотрела на меня, и пар от кружки поднимался между нами.

— Откуда ты знаешь про сыр?

— Крошки. На свитере. Жёлтые.

Она опустила взгляд. Нашла крошку. Смахнула. Посмотрела на меня — и уголок рта дёрнулся вверх, и это движение было настоящим: не профессиональным, не вежливым. Тем, которое появляется, когда человека ловят на мелочи и ему — хорошо.

— Ладно. Признаю. Ем плохо. Но ты — мой пациент, а не диетолог.

— Я — не твой пациент на скамейке. Я — мужик, который видит, что женщина рядом не ест. И это — не профессиональное наблюдение.

Она открыла рот. Закрыла. Пауза — длинная, в которой пар от кружки поднимался и таял, и где-то за забором — грузовик переключил передачу, и звук — металлический, низкий — отдался по двору, и никто из нас — не дёрнулся. Потому что это — грузовик. Не выстрел.

— Ты сейчас звучишь как мой бывший муж.

— Польщён.

— Это не комплимент. Он тоже говорил, что я не ем. А потом — ушёл. Потому что я не ела с ним, а ела одна. В кабинете. Между пациентами.

Она произнесла это легко, без боли, как говорят о старой ошибке в расчётах: поправила, идём дальше. Но я уловил — не боль, а шов. Зашитый, ровный, аккуратный. Под ним — то, что было порвано.

Я не стал расспрашивать.

На следующий день — пришёл в центр с контейнером. Пластиковый, прозрачный, с защёлками. Внутри — рис, куриная грудка, огурец. Армейский паёк в гражданской упаковке. Горячий, свежий, приготовленный утром, пока чайник грел воду.

Готовил одной рукой. Правой — нож, сковородка, ложка. Левой — протезом — придерживал доску, кастрюлю, контейнер. Протез для этого подходил: не чувствует жара, не чувствует лезвия, не чувствует ничего. Идеальный кухонный инструмент. Бесчувственный помощник для бесчувственного повара.

Хотя — нет. Не бесчувственного. Потому что я резал огурец, и правая рука чувствовала — упругость, холод, сок на пальцах, — и я вспомнил, как она держала кружку, и пальцы — подрагивали, и мне захотелось — кормить. Не из жалости. Не из контроля. Из чего-то, чему в моём протокольном словаре нет определения, и что ближе всего к слову «забота», но «забота» — гражданское слово, и я его боюсь, как боюсь всего гражданского: оно — мягкое, и мягкое — ломается.

Поставил контейнер на стол в её кабинете. Семь утра, она ещё не пришла. Контейнер — рядом с тетрадью и ручкой. Без записки.

Вечером — сообщение:

«Вкусно. Спасибо.»

Я не ответил. «Пожалуйста» — слишком обычно. «Ешь нормально» — слишком командно. «Я рад» — слишком честно.

Это стало ритуалом. Каждое утро — контейнер. Понедельник — гречка с курицей и помидором. Среда — рис с рыбой (минтай, дешёвый, но пропечённый до хрустящей корочки — научился за год). Пятница — овсянка с бананом и мёдом (завтрак, не обед, но она — не завтракала, я знал, потому что крошки на свитере — утренние).

Готовка — ритуал внутри ритуала. Пять тридцать утра, кухня, чайник — щелчок, вода. Потом — доска, нож, кастрюля. Правая рука — режет. Левая — протез — придерживает. Огурец: упругий, скользкий, пытается вывернуться из-под силиконовых пальцев, и я — увеличиваю давление, микрон за микроном, потому что слишком мало — соскочит, слишком много — раздавлю. Ежедневная калибровка: сколько силы нужно, чтобы удержать, но не сломать.

Курица — другое. Сырая, мягкая, скользкая от плёнки, и протез на ней — скользит, как на льду, и я — придерживаю тыльной стороной запястья, прижимаю к доске, и режу правой, и нож идёт ровно, а рука — не чувствует: не знаю, прижал ли достаточно, не знаю, режу ли мясо или палец, и каждый раз — проверяю: нет, палец — цел. Правый, живой. Левый — не боюсь.

Сковородка — горячая, масло — шипит, и протез на ручке — не чувствует жара, и это — преимущество: можно держать без прихватки, без полотенца. Бесчувственная рука — лучший повар.

Раскладывал по контейнерам — аккуратно, по-армейски: рис слева, мясо справа, овощ — по центру. Закрывал крышку, защёлкивал замки, проверял — не протечёт ли. Потому что протечь — значит испортить, а испортить — значит она не поест, а если не поест — круги под глазами станут темнее, и пальцы — будут дрожать сильнее, и я — буду знать, что мог накормить и не накормил.

Контейнеры возвращались пустыми. Чистые, помытые, с защёлкнутыми крышками. Без записок. Без благодарностей. Просто — пустой контейнер на столе, каждый вечер, как ответ, который не нуждается в словах. Иногда — с запахом мыла, которым она мыла. Иногда — с каплей воды на донышке, которую не стряхнула. Мелочи. Но я — замечал, потому что замечать — уже не привычка. Потребность.

На третий день — записка. Внутри контейнера, который она вернула. Маленький листок, вырванный из тетради в клетку, тем мелким почерком:

«Если ты готовишь так каждый день, почему худой?»

Я прочитал. Перечитал. Сложил пополам и убрал в карман куртки — во внутренний, рядом с паспортом и ключами. Не потому что ценный. Потому что выбрасывать её почерк мне не позволяло то, чему нет определения в протокольном словаре.

Лёха — во дворе, после тренировки. Коляска, сигарета, шапка. Ноябрь не собирался сдаваться, и Лёха — тоже.

— Ветер, ты ей жрать носишь?

— Откуда знаешь?

— Кухня на первом этаже. Ты утром заходишь с контейнером, выходишь — без. Даже я — безногий — могу сложить два и два.

— И?

— И ничего. Ты что — мамка?

— Она худая. Ей работать. Без еды не навоюешь.

Лёха затянулся. Выдохнул дым, и на секунду его лицо — щербатое, обветренное — стало серьёзным. Не ироничным, не ехидным.

— Ветер. Я тебя десять лет знаю. Ты — сапёр. Ты не носишь людям жрать. Ты обезвреживаешь бомбы. И если ты начал носить жрать женщине — значит, рванёт. Не бомба — ты.

Я