Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Граница. Профессиональная, чёткая, священная. Три года — не переступала.

И сейчас — стою на ней. Одной ногой здесь, другой — там, где нельзя, где опасно, где неизвестно. И он — на своей стороне. И мы оба — знаем.

Граница — трещит.

ГЛАВА 8.

Квартира. Ночь. Один.

Я стоял у чайника и слушал, как вода закипает. Нарастающий звук — от тихого шелеста к бурлению — единственный, от которого спокойно. Не тишина, не музыка, не голоса за стеной — чайник. Вода, которая нагревается и кипит, и в этом процессе — логика, предсказуемость. Восемьдесят пять — для зелёного. Девяносто пять — для чёрного. Четыре минуты.

Щелчок. Готово.

Достал кружку — свою, армейскую, зелёную, с облупившейся эмалью. Рядом — вторая, белая, помытая вчера, хотя она не грязная и не была грязной четыре года. Помыл — потому что помыть пустую кружку означает допустить, что она перестанет быть пустой. Пока стоит пыльная — «на всякий случай, которого не будет». Помытая — «на всякий случай, который может».

Налил чай. В свою. Вторую — не тронул. Но посмотрел на неё. На белый бок, на ручку, на то пустое пространство внутри, которое ждало. Четыре года — ждало.

Как я.

Кухня — чистая, по уставу. Тряпка на крючке, губка у раковины, полотенце — вчетверо. На столе — ничего, кроме кружки. На стене — ничего. В углу, за дверью — турник, привинченный к раме, с потёртыми ручками, и на левой ручке — след от протеза: силикон чуть стёр покрытие, и под покрытием — голый металл. Двенадцать подтягиваний каждое утро. Правая рука — тянет. Левая — держит, не тянет, но держит. Разница: тянуть — мышцы, а держать — вера, что не соскользнёшь.

На подоконнике — три вещи: часы (командирские, от отца, тикают), протез (снятый на ночь, культя уставала, мышцы ныли, как после долгого бега — усталость не руки, а фантома руки, той, которой нет, но которая болит, как настоящая), и перчатка. Чёрная. Кожаная. Сложенная пополам.

Я пил чай и смотрел на перчатку, и думал о ней.

Не о перчатке.

Мысли шли не по протоколу — хаотично, как осколки, которые летят не по баллистической траектории, а во все стороны. Её голос — ровный, тёплый, тот, который не давит и не отпускает, а просто существует рядом. Как лампа на столе: не слепит, но без неё — темно. Её руки — маленькие, с коротко стриженными ногтями, с тем карандашом, который крутился быстрее, когда она волновалась, хотя она этого не знала. А я — знал. Её привычка убирать волосы за уши — каждые три-четыре минуты, быстро, машинально. Жест, который принадлежит только ей. Который я уже не могу не замечать, потому что замечать — стало потребностью. А потребность — не поддаётся контролю.

И ещё — запах. Ванильный крем. Я не чувствовал его сейчас, на своей кухне, где не пахло ничем (намеренно — без ароматизаторов, без свечей, стерильность = безопасность), но помнил. Как помнят координаты: точно, навсегда. Ваниль и бумага, и ещё что-то, чему нет названия, что было — ею, и что я зафиксировал на четвёртом сеансе, когда она налила мне воды и поставила стакан ближе к правой руке.

Объект — женщина, тридцать один год, психолог. Угрозы не представляет.

Но.

Это «но» — то, что не вписывается в сетку. Безопасно / опасно. Свой / чужой. Она — ни одна из категорий. Она — за пределами, и от этого сетка — трещит. Как лёд под весом, на который не рассчитана.

Допил чай. Помыл кружку. Поставил рядом со второй. Две кружки на полке. Одна — с историей. Другая — без. Пока.

Прошёл в комнату. На ходу — рука по привычке скользнула по перекладине турника: холодная, гладкая, знакомая. Как рукопожатие с единственным предметом в квартире, который не осуждал и не жалел.

Лёг.

Кровать — заправлена по уставу, углы квадратные. Раздёрнул, влез под одеяло, закрыл глаза. Темнота за веками — привычная, чёрная, с вспышками, маленькими, беззвучными, которые происходят не снаружи, а внутри, там, где нет осколков, но есть — память.

Уснул.

Кошмар — стандартный. Начало — то же: песок, стена, дверь без двери, провода. Руки — обе, в нитриловых перчатках. Пинцет. Кусачки. Таймер — 0:47. Лёха за спиной, дышит, скрипит ремнём.

Но в этот раз — новое. За стеной — не женщина с ребёнком. За стеной — Марина. Я не видел и не слышал — знал, как знают во сне: абсолютно, без доказательств. Она стояла за стеной и ждала. Ей не было страшно, потому что она не понимала, что на стене — полтора килограмма пластида и сорок три секунды. Она говорила — тихо, ровно, тем голосом, которым говорила мне на четвёртом сеансе: «Ноги на полу. Руки на коленях. Назови пять вещей.» Голос — не дрожал. И от этой ровности — мороз, потому что она не боялась, а должна была, должна, а не боялась, и я хотел крикнуть «уходи», но горло — сжато, и голоса — нет, как не бывает голоса во сне, когда он нужнее всего.

Жар — густой, через одежду, через перчатки. Запах — не бензин, а горелый пластик и нагретый металл. Вкус — медный, как старые монеты на языке. Пот — по лбу, капает на руки, на провода.

Провод. Синий. Потянулся — правой, потому что левой нет, — и пинцет выскользнул. Упал на песок. Тихо, как упавшая ложка, но в этой тишине — громче выстрела.

Не мог поднять. Для пинцета нужны две руки: одна держит изоляцию, другая берёт инструмент. А у меня — одна. И таймер — 0:31. И за стеной — она. Ждёт.

И я — не могу.

Проснулся.

Пот — ледяной, вдоль позвоночника, по шее, по вискам. Пульс — сто сорок, удары — в ушах. Простыня — перекрученная, мокрая. Правая рука — на тумбочке, сжимает протез. Не надевает — сжимает, как ребёнок сжимает игрушку после кошмара.

Три часа ночи.

Встал. Кухня. Чайник. Щелчок. Вода.

Стоял и слушал. Звук — медленно возвращал комнату: стол, стена, окно, кружки на полке (две), часы (тикают), турник (в углу, потёртые ручки, след от протеза на левой). Каждый предмет — якорь. Каждый якорь — координата. Координаты: я здесь. Москва. Филёвский парк. Квартира. Кухня. Не Сирия.

Кошмар изменился. Впервые за четыре года. И