Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

class="p1">Я позвонила Глебу. Номер — тот, с которого он прислал фотографию перчатки. Взял на втором гудке — быстро, точно, как берут телефон люди, которые привыкли к звонкам посреди ночи.

— Марина.

Не «алло». Не «да». Имя. Он знал, кто звонит, и не стал делать вид, что не знает.

— Глеб, Миша не приходит два дня. Не отвечает. Я еду к нему. Виктор Степанович — с тобой.

Пауза — полсекунды. Не раздумье — обработка.

— Адрес?

Я назвала. Он не переспросил, не записал.

— Через двадцать минут у центра.

Приехал через восемнадцать. «Нива» — старая, тёмно-зелёная, вымытая до блеска. Салон — аскетичный: руль, коробка, педали. На зеркале — ничего. На приборной панели — ничего. Функция без декорации. Как всё у него. Как он сам.

Я села. Пристегнулась. Он тронулся, не спросив дорогу — навигатор в телефоне, закреплённом на стекле, уже прокладывал маршрут. Ехали молча, и Москва за окнами плыла вечерней лентой фонарей и фар, и тишина в машине была рабочей. Двое людей едут делать дело, и дело — важнее слов.

Мои пальцы на коленях — стучали, быстро, мелко, морзянка, которую тело передаёт без ведома головы. Я знала, что стучу, и не могла остановить, потому что внутри — не профессиональная тревога, а человеческий страх, тот самый, от которого я прячусь за термины и который сейчас — стучал в стекло и просил выпустить.

Глеб — не повернулся. Не посмотрел. Протянул правую руку — правую, живую, горячую — и положил мне на колено. На секунду. Сжал — коротко, точно, как жмут руку товарищу перед выходом на задание: я здесь. Мы справимся.

И убрал.

Секунда. Одна. И от этой секунды — пальцы перестали стучать. Дыхание выровнялось. Страх — отступил на полшага. Не ушёл — но дал пространство, чтобы думать.

Я не прокомментировала. Он не объяснял. Так общаются люди, которым не нужны слова для того, что и без слов — понятно.

За окном — Москва. Спальные районы, панельные дома, жёлтые окна, чья-то жизнь за каждым окном. Светофоры, перекрёстки, поворот направо — мимо супермаркета с яркой вывеской, мимо аптеки (зелёный крест, горит), мимо ларька с шаурмой, от которого тянуло жареным мясом и чем-то сладким.

Мишина квартира — первый этаж, окраина, панельная девятиэтажка. Подъезд — тусклый, лампочка в проволочной сетке, запах — сырость и сигареты, и ещё что-то кислое, застарелое, запах подъезда, в котором давно не делали ремонт и не собираются.

Дверь — металлическая, обитая коричневым дерматином, с вмятиной на уровне колена, и глазок — заклеенный изнутри пластырем. Я позвонила. Тишина. Позвонила ещё раз. Постучала — костяшками, ровно, три раза. Как стучат те, кто не боится ответа.

— Миша. Это Марина Викторовна. Из центра. Открой.

Тишина. Густая, плотная, как та вата, которой наполнены зимние куртки.

Глеб стоял за моим плечом — молча, руки вдоль тела. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют стену за спиной: твёрдое, надёжное, неподвижное. Он не суетился, не предлагал ломать дверь. Стоял и ждал.

Я нагнулась к замочной скважине.

— Миша. Я не уйду. Буду стоять здесь, пока не откроешь. Или пока не скажешь, что живой. Мне достаточно голоса.

Тридцать секунд. Я считала. Тридцать секунд тишины за дверью, за которой живёт мальчик с попыткой в анамнезе, — тридцать секунд, за которые можно состариться.

Щелчок замка. Дверь приоткрылась — на цепочку. В щели — лицо. Мишино: серое, помятое, с тёмными кругами, с трёхдневной щетиной, которая на его мальчишеском лице выглядела не по-мужски, а по-больничному. Но — живое. Глаза — пустые, но открытые. Смотрит.

— Я не... я просто не выходил.

— Можно войти?

Он посмотрел мимо меня — на Глеба. И что-то в его лице — дрогнуло. Не испуг, не удивление. Узнавание. Глеб стоял и молчал, и его молчание говорило: я здесь не потому, что тебя пришли спасать. Я здесь потому, что подвёз. Разница — огромная, и Миша её считал.

Цепочка звякнула. Дверь открылась.

Квартира — однокомнатная, тёмная. Не грязная — запущенная, и разница в том, что грязь — выбор, а запущенность — отсутствие выбора. На столе — три пустых упаковки из-под лапши быстрого приготовления, смятых, с высохшими остатками. В раковине — две тарелки, кружка, ложка, и вода — стоячая, жёлтая, давно не сливали. На полу у дивана — носки, футболка, зарядка от телефона, свёрнутая в узел. Шторы — задёрнуты. Телевизор — выключен. На диване — смятая подушка, плед, и складка на простыне — глубокая, как борозда в поле, от тела, которое лежало здесь двое суток и не двигалось.

Миша сел обратно на диван — медленно, как садятся после долгой болезни. Я села рядом — не напротив, рядом, на расстоянии, которое говорит «я здесь» без «я вторгаюсь».

— Расскажи, что случилось.

— Ничего.

— Миша.

— Ничего не случилось. Вот в чём дело.

Он смотрел перед собой — не на меня, не на стену, а в ту точку, которая не существует физически, но которую видят люди, потерявшие интерес к физическому.

— Ничего не случилось, и ничего не случится, и я лежу здесь, и мне всё равно, встану я или нет, потому что разницы — нет.

Голос — ровный, без надрыва, без отчаяния. Тот голос, который страшнее крика, потому что крик — энергия, а ровность — пустота, и в пустоте нет ни боли, ни радости, ни желания жить, ни желания умереть. Ноль.

Я работала. Говорила — тихо, на той частоте, которую отработала за три года: не давить, не спасать. Просто — быть рядом. Как свет в комнате: не бьёт в глаза, но есть.

Глеб ушёл на кухню. Я слышала — звук воды (кран — скрипнул, долго текла ржавая, потом — прозрачная), щелчок чайника (электрический, с накипью), звон посуды (нашёл кружку — одну, грязную, помыл). Через три минуты — вернулся. Кружка в правой руке, горячая, с чаем (нашёл пакетики — дешёвые, пыльные, из тех, что стоят в шкафу годами). Поставил на подлокотник дивана, перед Мишей.

— Пей. Приказ.

Те же слова. Те же, что в записке из контейнера: «Ешь. Приказ.» Два слова, которые звучат по-разному, когда адресованы разным людям. Мне — с теплом, которое он прятал за командным тоном. Мише — с чем-то, для чего нет профессионального термина: простое, мужское, солдатское. «Я тебя вижу. Ты не один. Пей чёртов чай, потому что горячее — лучше, чем ничего.»

Миша