Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

это — страшнее самого кошмара. Старый — привычный, прирученный, я знал его наизусть: больно, но терпимо. Новый — с ней за стеной — невыносимо. Потому что в старом — я терял руку. Свою. Привычную потерю, с которой научился жить. В новом — мог потерять её. И «потерять её» — не «она погибнет», а «я не смогу спасти, потому что сломан».

Одна рука. Один пинцет. И провод, который я не могу перерезать.

Не заварил. Просто стоял и слушал, как вода остывает в чайнике. И думал: вот она — разница между «жить с ПТСР» и «жить». Первое — привычка. Второе — риск. Первое — кошмар, который знаешь наизусть. Второе — кошмар, в котором появляется тот, кого боишься потерять.

А бояться потерять — значит иметь. А иметь — значит впустить. А впустить — значит снять перчатку. Не ту, кожаную, на подоконнике. Другую. Внутреннюю. Между мной — и всем.

Утром — тренировка. Вёл, как обычно: голос ровный, команды чёткие. Серёга — двадцать пять отжиманий, Паша — три круга, Миша — полный круг, четыреста метров, и на финише — стоял, дышал, и лицо — сосредоточенное, живое.

Никто не заметил, что внутри меня — воронка от ночного взрыва. Ребятам нужен тренер, а не ещё один сломанный мужик.

Лёха заметил. Лёха всегда замечал.

— Ветер, ты выглядишь, как будто тебя жевали и выплюнули.

— Спасибо за образ.

— Серьёзно. Когда спал?

— А ты?

— Тушé.

Мы помолчали. Он докурил, щелкнул окурком — в урну, три метра, попал. Достал вторую, покрутил в пальцах, не зажигая.

— Ветер, я тебе расскажу кое-что. Один раз, и потом — не спрашивай, потому что два раза — не потяну.

Я посмотрел на него. Лёха — серьёзный, без ухмылки, в коляске — выпрямился, как на построении.

— Когда меня привезли из госпиталя — домой, в квартиру, на первый этаж, с пандусом, который сварили пацаны из полка, — я три недели не выходил. Лежал. Смотрел в потолок. Потолок — белый, с трещиной, похожей на реку, если долго смотреть. Я смотрел долго. Три недели. Не ел, не мылся, не отвечал на звонки. Мать приехала из Калуги — стояла за дверью и плакала. Я не открыл.

Сигарета крутилась в пальцах — крупных, сильных, с мозолями от колёс. Держал бережно, как стеклянную.

— На двадцать второй день — встал. Не потому что захотел. Потому что ссать в бутылку — надоело. Переполз в коляску, доехал до ванной, сел на табуретку — помылся. Час. Целый час, потому что без ног — каждое движение заново. И когда сидел в ванне, мокрый, на табуретке, с мочалкой в руке, подумал: ну вот. Вымылся. Что дальше?

Он посмотрел на меня. В его глазах — не ирония, не бравада. Что-то другое, тихое, из того места, куда он никого не пускал, и куда — сейчас — впустил.

— Дальше — позвонил матери. Не извинился — не умею. Просто: «Мам, приезжай. Есть хочу.» Она приехала через три часа. С кастрюлей борща. И я ел. И она сидела напротив и смотрела, как я ем. И ревела. А я — ел. И борщ был солёный от её слёз. Или от моих. Не помню.

Лёха замолчал. Поджал губы. Посмотрел на незажжённую сигарету.

— Ветер. Иди к ней. Хватит мариноваться.

— Не твоё дело.

— Моё. Ты — мой сапёр. Единственный. Если тебя разорвёт — мне другого не выдадут.

— Лёха.

— Что?

— Я не знаю, как.

— Чего — как?

— Всего. Как зайти, как быть рядом и не сломать. Я ломаю, Лёха. Всё, к чему прикасаюсь левой, — ломаю, потому что она не чувствует, и я не знаю, когда — слишком сильно.

Лёха молчал. Долго — для Лёхи: секунд десять. Крутил сигарету.

— Ветер, у тебя одна рука не чувствует. У меня обе ноги не ходят. И я всё равно добираюсь, куда мне нужно. Медленнее — да. Кривее — да. Но добираюсь.

Пауза.

— Ты доберёшься. Просто не бойся, что будет криво. Криво — нормально. Прямо — это на параде, а мы с тобой, Ветер, не на параде. Мы — на гражданке. Здесь — можно криво.

Он сунул незажжённую сигарету за ухо, развернул коляску и поехал к входу. На пандусе — остановился, не оборачиваясь.

— И ещё, Ветер. Когда будешь стоять у её двери и думать «а может, не надо» — вспомни. У меня нет ног, а я добрался до матери. У тебя — есть ноги.

Дойди до неё.

Сеанс. Десять ноль-ноль.

Я вошёл, и она подняла взгляд, и я увидел — до того, как она надела профессиональное лицо, — что не спала. Тоже. Круги — глубже. Карандаш крутился быстрее. Кружка на столе — с чёрным чаем, остывшим, с плёнкой — значит, стоит давно. Пришла рано. Ждала.

Я сел в ближнее кресло.

Не в дальнее. В ближнее. У двери. Её. Впервые — осознанно. Потому что дальнее — стена за спиной и контроль выходов. Ближнее — доверие. Первый шаг на минное поле.

Она заметила. Зрачки расширились. Карандаш остановился. Пересела в дальнее — без паузы. Как в первый раз.

Тишина. Заряженная. Два человека в кабинете, и кресла — поменялись, и от этого — всё поменялось, и оба — знали.

— Я хочу рассказать. Про тот день.

Она не кивнула, не потянулась к тетради. Карандаш — на столике. Блокнот — закрытый. Руки — на коленях. Просто — была. Рядом.

И этого — хватило.

— Таймер. Сорок семь секунд. Синий провод. Лёха за спиной. Женщина с ребёнком за стеной. Робот — мёртвый. Командир по рации: «Стой, Ветров.» Я — не послушал. Полез сам.

Голос — мой, но чужой. Хриплый, тихий. Рапорт. Четыре года молчания, и слова выходили по одному, как бойцы из окопа: осторожно, пригнувшись.

— Перерезал. Таймер встал. Тридцать восемь. Расслабился. На полсекунды. Второй детонатор — скрытый. Вспышка. Жар. Тишина.

— И Лёха — издалека: «Ветер, ты живой!»

— И ребёнок. За стеной. Плачет.

Живой.

Я замолчал. Слова кончились, а история — нет.

— И рука — которой больше нет.

Тишина. Она сидела — руки на коленях, карандаш неподвижен. Глаза — мокрые, и она не вытирала, и не отворачивалась.

Минута. Другая. Я дышал, и она дышала, и между нами — не стол, не графин, не протокол. Воздух. Живой, тёплый,