Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

— Спасибо, что рассказал.

Три слова. Тихих. И от них — то, что четыре года стояло стеной, — дало трещину. Не рухнуло — треснуло. Тонкая линия, через которую сквозило тепло.

Больно. Как отмороженные пальцы под тёплой водой.

Горячо.

Живо.

— В следующий четверг?

— Нет. Не в четверг.

— Когда?

— Сегодня. Вечером. У тебя. Чай.

Она смотрела на меня. Долго. Карандаш — не крутился. Впервые за все сеансы — неподвижный. Руки на коленях — тоже. Всё в ней — застыло, как вода за секунду до того, как превратиться в лёд. Или — закипеть.

— Если зайду — не как пациент. Помнишь?

— Помню.

— Готова?

Тишина. Достаточно, чтобы я успел подумать: сейчас — «нет», и это будет правильно, и мы вернёмся к четвергам, и всё — как раньше, а «раньше» — безопасно.

— Да.

Тихо. Без колебания.

Просто — да.

Я встал. Вышел. Спустился по лестнице — мимо рисунка Маши, мимо доски с расписанием «Ветров Г. С.», мимо коляски на площадке. На крыльце — остановился. Воздух — холодный, ноябрьский, с запахом мокрого асфальта. Стоял и дышал. Считал вдохи, и на седьмом — перестал, потому что считать — контроль, а контроль — то, что я сейчас отпускаю. Впервые. Осознанно.

Я пойду пешком. Не на машине — пешком. Мне нужно время: шаги, воздух, ритм, который — мой.

Первый шаг. Второй. Третий. Мимо центра, мимо ограды, мимо урны, мимо фонаря. Мимо цветочного ларька — закрытого, тёмного. Мимо метро — не вниз, а дальше, по улице, которая ведёт от его района к её, три с половиной километра, и каждый метр — решение.

На сто двадцатом шаге — подумал: а если передумала? Если «да» — профессиональное, терапевтическое, а не «да, приходи»?

На четыреста пятидесятом — перестал. Потому что «да» — это «да», и она не из тех, кто путает слова. Она из тех, кто говорит «пока — не навсегда» и имеет в виду каждую букву.

На тысячном — Лёхин голос в голове: «У тебя есть ноги. Дойди до неё.»

И я — шёл. Мимо домов, мимо светофоров, мимо людей, которые не знали, что мужчина в чёрной куртке, с перчаткой на левой руке, идёт не домой и не на работу. А — к.

На две тысячи триста шестьдесят первом — вышел на её улицу. Кунцево, панельные дома, жёлтые окна. Её окно — четвёртый этаж, третье слева.

Свет — горит.

Четыре тысячи семьсот двадцать восемь.

Я стоял и смотрел на окно. Протокол. Всю жизнь — протокол. Шаг — проверка. Провод — синий или зелёный. И вот — стою у двери, и провода — нет, и проверки — нет, и протокола — нет. Только свет в окне на четвёртом этаже и четыре тысячи семьсот двадцать восемь шагов за спиной.

Это — не сапёрная операция.

Это — страшнее.

Я вошёл в подъезд.

ГЛАВА 9.

Я убрала книги с пола.

Впервые за четыре месяца — собрала стопками, как попало, потому что сортировать не было времени, а время шло, и он — шёл, пешком, от своей двери до моей, и я не знала, сколько это — минут, километров, шагов, — но знала, что идёт. Потому что он не говорит слов, за которыми ничего не стоит.

Свечи. Расставила на подоконнике — ванильные, те, которыми пропитала плед и половину квартиры. Зажгла одну. Посмотрела на огонёк. Свидание. Это выглядит как свидание. Тридцатиоднолетняя женщина зажигает свечи перед приходом мужчины. Мужчина — её пациент. Бывший — потому что вчера вечером я набрала Виктору Степановичу и попросила перевести Ветрова к нему, официально, с понедельника. Виктор Степанович помолчал, потом усмехнулся в трубку — я услышала усмешку по дыханию — и ответил: «Понял.» Одно слово. Потому что ему не нужно объяснять.

Задула. Убрала. Свечи — слишком.

Поставила чайник — чёрный, крепкий, мой. Потом поняла, что нужен зелёный тоже, и полезла в шкаф, и нашла пачку, купленную три месяца назад и забытую на верхней полке. Поставила рядом. Два чайника. Как два кактуса.

Переоделась — из рабочего свитера в другой, домашний, мягкий, тёмно-зелёный. Не нарядный, но и не тот, в котором ем бутерброды. Посмотрела на себя в зеркало в ванной и причесалась. Впервые за месяц — не убрала за уши, а расчесала и оставила распущенными. Волосы — каштановые, густые — легли на плечи, и от этого — другая. Не «психолог Марина Викторовна из четвёртого кабинета». Просто — Марина.

На безымянном пальце правой — полоска, светлее кожи. Антон. Полтора года. Я потёрла палец и подумала: если заметит — не прокомментирует. Потому что он из тех, кто замечает и молчит. Как на первом сеансе — заметил фотографию отца и не спросил. Как заметил, что не ем, и принёс контейнер. Заметил — и не трогал. До момента, когда я — готова.

Готова ли?

Квартира — чище обычного: плед сложен, посуда вымыта, пол подметён, зеркало протёрто. Рисунки на стене — детские, от ветеранов, — оставила: солнце, танк, собака с пятью ногами. Потому что это — моё. И если он входит в мою жизнь — пусть видит её всю. Включая собаку с пятью ногами.

Ты нервничаешь. Тридцать один год. Психолог. Взрослый человек. Нервничаешь, как девочка, хотя это не свидание и не то, чему есть название. Это — чай. Разговор. То, что должно было случиться, потому что мост достроился до середины, и дальше — либо соединять, либо стоять на двух берегах вечно.

Звонок в дверь.

Открыла. Он стоял в дверном проёме — чёрная куртка, без шапки, волосы мокрые от ноябрьского воздуха. Щёки красные от холода и ходьбы, дышал чуть тяжелее обычного. На ботинках — грязь, как у человека, который шёл по улицам, а не ехал.

Четыре тысячи семьсот двадцать восемь шагов. Я не знала числа, но видела по ботинкам, по дыханию — он шёл пешком. Через весь район. От своей двери — до моей.

И первое, что увидела, — руки. Обе. Вдоль тела. Правая — голая, живая, с мозолями, красная от холода.

Левая — без перчатки.

Протез — открыт. Силиконовая «кожа» — телесного цвета, чуть глянцевая, чуть неровная на стыках, как кожа после ожога, которая зажила, но не стала прежней. Механические «пальцы» — в полусогнутом положении, как у человека, который расслабил руку и не