Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Я записала: «Рассказал об отце. Связь „мосты — мины". Видит клетку (его слово). Не знает, как выйти. Вопрос „что строите" — ключевой, вернуться. Спросил обо мне — об отце. Впервые — инициатива в личном контакте. Мост строится с двух сторон. Он положил второй камень.»

Вечер. Восемь. Москва — мокрый ветер, выхлопные газы, горечь в горле. Дошла до метро — семь минут пешком, мимо магазина, мимо аптеки, мимо закрытого ларька с шаурмой, мимо цветочного, в котором горел жёлтый свет и стояли вёдра с хризантемами — белыми, лиловыми, как будто ноябрь сжалился и оставил кусочек лета на тротуаре.

У входа в метро — турникеты, толпа, тот особый московский вечерний ритм, когда все спешат, но никуда не успевают, и каждый — остров.

— Марина.

Обернулась. Глеб стоял у колонны — руки в карманах, куртка до горла, без шапки. Ветер трепал его короткие волосы, седина на висках — резче в свете фонаря, чем в кабинете.

— Вы тоже на этой ветке?

Я знала ответ: Филёвский парк, Филёвская линия. Мой район — Кунцево, та же ветка, три остановки.

— Да. Вы далеко?

— Кунцево. Три остановки.

— Филёвский парк. Одна.

Мы стояли у входа, и люди обтекали нас, как вода обтекает камни в реке, и ни один не задержался — двое стоят, разговаривают, Москва, вечер, все стоят, все разговаривают.

— Провожу, — он кивнул в сторону метро. Не «подвезти», не «давайте вместе» — «провожу». Одно слово. Точное.

— Вы же на метро.

— Проеду лишнюю. Не умру.

Я посмотрела на него — в лицо, в серо-зелёные глаза, которые в свете фонаря были почти серыми, как зимнее небо перед снегом. Он не улыбался. Не шутил. Предлагал — ровно, спокойно, как предлагают руку на обледенелой ступени: без давления, без ожидания, с готовностью принять любой ответ.

— Хорошо.

Мы вошли в метро. Ехали три остановки — стояли в вагоне, держась за поручни, и молчали. Молчание — другое, не кабинетное, не рабочее. Просто — два человека в вагоне, которым нечего сказать и незачем это скрывать. Рядом — мужчина в пальто читал газету, женщина в наушниках смотрела в телефон, подросток с рюкзаком ковырял молнию. Обычный вагон. Обычный вечер. И мы — в нём, как будто так и должно быть.

На моей остановке я повернулась к нему.

— Спасибо. За тренировки. Ребятам это нужно.

Он стоял, держась за поручень правой рукой — живой, с мозолями, — и левая висела вдоль тела, в перчатке, и в свете вагонных ламп его лицо — жёсткое, скуластое, с шрамом на шее — выглядело иначе, чем в кабинете. Не мягче. Ближе.

— Мне тоже.

Двери открылись. Я вышла. Двери закрылись. Поезд ушёл.

Стояла на платформе, и люди толкали плечами, и кто-то извинялся, и кто-то нет, и я стояла и думала: он не сказал «мне тоже нужно». Не сказал «мне тоже — спасибо». Просто — «мне тоже». И эта недоговорённость, эти два слова без продолжения, были честнее любого законченного предложения.

Мне тоже. Что — тоже? Нужно? Хочется? Получается?

Мне тоже.

Дома — бутерброд (сыр, без масла, потому что масло — ещё одно действие), плед (ванильный, как всегда), диван. Тетрадь осталась в сумке — не доставала. Не потому что нечего — потому что то, что я хотела записать, не помещалось в клеточки рабочего дневника.

Два кактуса на подоконнике — в кабинете, не здесь. Мост строится с двух сторон. «Мне тоже.» И — «что строите?» — «ничего. Разучился.»

Но разве мосты строят только руками? Можно — голосом. Приказом с юмором, одним вращением плеча, тремя остановками метро, которые не нужны, но — проехал.

Я лежала на диване, и плед — ванильный, мягкий — укутывал меня, как кокон, и потолок молчал, и я молчала. Где-то на Филёвской ветке — одна остановка от моей — ехал мужчина с одной рукой и протоколом вместо сердца, который принёс мне кактус и проводил до станции, и которому я — психолог, профессионал, граница — не должна думать о перед сном.

Не должна.

Потому что «следи за границей, Марина» — это Виктор Степанович. И он — прав. Граница существует не для того, чтобы мешать, а для того, чтобы защищать. Не его от меня — меня от того, что я начинаю видеть в нём не пациента.

Не должна.

Уснула — с этим «не должна» на языке, и снилось — ничего. Или — одно вращение плечом, которое Миша повторил за Глебом, и от которого у меня защипало в носу, и от которого — я знала — начинается что-то, что нельзя контролировать.

Как одно вращение. Одно. Плечом.

С которого начинается — движение.

ГЛАВА 4.

Утро. Шесть ноль три. Парк.

Темно, мокро, под ногами — каша из листьев и воды, от которой кроссовки хлюпают на каждом шагу, и звук этот — мерный, ритмичный — укладывается в счёт: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Десять километров, как каждое утро, по маршруту, вбитому в тело за четыре года: от подъезда — направо, через двор, мимо детской площадки с покосившимися качелями, через калитку в парк, по аллее до пруда, вокруг пруда, обратно.

Контроль. Ритм. Структура. Тело работает — голова молчит. Так должно быть.

Пруд — чёрный, неподвижный, с жёлтыми листьями на поверхности, и от воды тянет холодом и чем-то железистым, как из-под крана в госпитале. На дальнем берегу — рыбак, старик в ватнике, с удочкой и термосом, и я подумал: что он здесь ловит в ноябре? Потом подумал: не рыбу. Тишину. Сидит, смотрит на поплавок, и поплавок — не двигается, и вода — не двигается, и утро — не двигается, и всё это — покой, которого нет в квартире, потому что квартира — замкнутая, а берег пруда — открытый, и открытое пространство — безопаснее закрытого.

Для сапёра — безопаснее. Для рыбака — наверное, тоже. Просто по другой причине.

После пробежки — душ, чай (зелёный, четыре минуты, восемьдесят пять градусов), овсянка. Потом — центр.

Тренировка. Семь утра, двор, разминка. Серёга — двадцать отжиманий, колено — лучше, бинт сменил на эластичную ленту. Паша — три круга бегом, мрачный, молчаливый, но бежит ровно, без остановок, и это — прогресс: месяц назад останавливался каждые двести метров, дышал ртом, и лицо — серое, как асфальт.

Лёха — верхний пресс и руки, гантели