Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Миша. Я не знал его имени — ещё не знал. Но узнал его. Не лицо, не одежду — состояние. То выражение, которое не является выражением, потому что лицо — пустое, а пустота — это не спокойствие, это отсутствие. Человек здесь, а его — нет. Оболочка сидит на скамейке, внутри — вакуум.

Я видел такое в зеркале. Два года назад, может, три. Каждое утро — бритва, зеркало, и в зеркале — лицо, которое принадлежит мне, но не является мной. Лицо, за которым — ничего. Как окно в комнату, где выключили свет.

Лёха заметил, куда я смотрю. Затянулся, выпустил дым — вбок, от парня.

— Мишка. Контрактник. Полгода как ходит.

— Вижу.

— Не, Ветер, ты не видишь. Ты думаешь, что видишь. — Лёха понизил голос — не для секретности, а для уважения. — Тихий — это не характер. Тихий — это когда внутри звук выключили. У него полгода назад... — Лёха замолчал, поджал губы, посмотрел на окурок. — Не моя история. Но ты понял.

Я понял. Без деталей, без подробностей — понял. Потому что тишина бывает разная: есть тишина человека, которому нечего сказать, и есть тишина человека, которому всё равно — говорить или нет, жить или нет, и от этой второй тишины — мороз по хребту, даже в ноябрьскую мокроту.

Я подошёл к скамейке. Сел рядом с Мишей — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Не повернулся к нему. Смотрел перед собой — на стену центра, на кирпич, на трубу водостока с подтёком ржавчины, на пепельницу, полную окурков, на Лёху, который курил и делал вид, что не смотрит, и смотрел.

Миша не шевельнулся. Не убрал наушники, не посмотрел. Но я почувствовал — или решил, что почувствовал, — как воздух между нами изменился. Не потеплел — но перестал быть пустым. Два человека сидят рядом и молчат, и молчание — не одиночество вдвоём, а что-то другое, чему в армии нет названия, потому что в армии такие вещи не называют, а в гражданке — я не научился.

Минута. Две. Три. Я считал. Миша — не двигался.

На четвёртой минуте — убрал наушник. Один. Левый.

Не повернулся. Но убрал.

— Ты — Ветров? Сапёр?

Голос — тихий, севший, как голос человека, который давно не говорил вслух и забыл, как это — выталкивать звуки наружу.

— Был.

— А сейчас кто?

— Пока не решил.

Он кивнул — едва заметно, как кивают на построении, когда командир говорит что-то, с чем ты не согласен, но спорить не положено. Или — когда согласен, но признавать — рано.

Я не стал разбираться, какой из двух вариантов. Просто сидел. Рядом.

Лёха подкатил ближе, коляска скрипнула на мокром асфальте, и Миша — на секунду — посмотрел на него. На коляску. На ноги, которых нет. И отвёл взгляд — быстро, как отводят от чужого горя, потому что чужое горе — зеркало, в которое не хочется смотреть.

— Ветер, а ты чего сюда ходишь? — Лёха прикурил новую, не затушив предыдущую до конца. — Тебе ж суд припаял.

— Суд.

— И как? Мозгоправша — нормальная?

— Нормальная.

— «Нормальная», — передразнил, морщась от дыма. — У тебя все «нормальные». Жратва — нормальная. Погода — нормальная. Жизнь — нормальная. Я тебя десять лет знаю, Ветер. Ты ни разу не сказал «хорошо». И ни разу не сказал «хреново». Только — «нормально». Как автоответчик.

— Хреново.

Лёха замер с сигаретой у рта. Посмотрел на меня — долго, внимательно, без своей обычной ухмылки. И Миша — краем глаза я видел — тоже повернулся. На полградуса. Из-под капюшона.

— Ну, — Лёха выдохнул дымом вбок. — Это уже разговор.

Пятый сеанс. Она сменила тактику. Не вопросы — предложения. Не «расскажите» — а «давайте попробуем».

— Глеб, я хочу попробовать кое-что. Не упражнение — разговор. Я расскажу вам про одного пациента. Без имён, без деталей. Только — суть. А вы — скажете, что думаете. Не как психолог — как человек.

Я откинулся в кресле. Посмотрел на неё: карандаш — неподвижный, блокнот — закрытый. Не записывает. Значит — не сеанс. Или — другой вид сеанса, тот, который не описан в учебниках.

— Валяйте.

— Мужчина. Тридцать лет. Вернулся два года назад. Физически — цел. Ни ранения, ни контузии, ни протеза. Но — не выходит из квартиры. Не работает. Не звонит. Не ест. Живёт на пенсию и макароны. Его мать приходит раз в неделю и стоит под дверью, и он не открывает, потому что открыть — значит увидеть её лицо, а её лицо — это зеркало, и в зеркале — он, и он себе не нравится.

Тишина. Я смотрел на неё и думал: это не «один из пациентов». Это — я. Два года назад, три. Квартира, макароны, тишина. Не выхожу. Не звоню. Мать — нет, мать — в Екатеринбурге, далеко, но если бы — стояла бы под дверью. И я бы не открыл.

— Что вы думаете? — Она смотрела на меня, и в её взгляде — не подвох, не ловушка. Интерес. Настоящий.

— Думаю — он не себе не нравится. Он — не узнаёт себя. В зеркале — не он. В зеркале — тот, кто вернулся, а вернулся — не весь. Часть — осталась там. И мать видит ту часть, которая осталась, а он — только ту, которой нет.

Она молчала. Карандаш — в пальцах, неподвижный. Я продолжил — не потому что хотел, а потому что слова вышли сами, как вода из трубы, которую долго не открывали:

— Ему не нужен психолог, который спрашивает «что вы чувствуете». Ему нужен человек, который придёт и скажет: «Встань. Оденься. Выйди. Не потому что станет лучше — потому что макароны кончились, а магазин не придёт к тебе сам.»

Она улыбнулась — не широко, одним уголком рта, и в этой полуулыбке — не насмешка, а признание: ты прав. И я прав. И мы оба знаем, что правда — посередине, между «что вы чувствуете» и «встань и оденься», и найти эту середину — работа, которую она делает каждый день, и которую я — не умею.

— Виктор Степанович хотел с вами поговорить, — она поменяла тему мягко, без шва, как перестраивают маршрут, когда дорога — заминирована. — Он в