Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Поставила на подоконник, рядом с моим — тем, который жил здесь с первого дня, одинокий и колючий, привыкший к одиночеству.

Теперь их два.

Не цветы — кактус. Потому что цветы — это «нравишься». А кактус — это «заметил. Что тебе одиноко.»

Я стояла у подоконника и смотрела на два кактуса — мой, с длинными иголками, и его, с мягкими, с нераскрывшимся бутоном — и думала о том, что этот мужчина, закрытый, как сейф с тремя замками, которому суд приказал прийти и которому она не нужна ни как психолог, ни как женщина, ни как кто-либо ещё, — этот мужчина зашёл в цветочный ларёк у метро, выбрал кактус, полил его, принёс в кабинет, поставил на кресло и ушёл. Без слов. Без записки. Без объяснений. Как оставляют обезвреженную мину — тихо, аккуратно, чтобы никто не заметил, что только что произошло что-то важное.

Я убрала стаканы, поправила оба кресла, закрыла дневник и выключила лампу.

В дверях обернулась. Два кактуса на подоконнике — силуэты в полумраке, подсвеченные фонарём с улицы.

Один давно привык стоять.

Второй — только заступил.

ГЛАВА 2.

Третий сеанс — четверг, десять ноль-ноль.

Я пришёл на три минуты раньше и стоял на лестнице, потому что приходить раньше назначенного — нарушение протокола, а нарушать протокол я разучился задолго до того, как потерял руку. В армии тебя не учат быть пунктуальным — тебя учат, что время, отведённое на операцию, и есть операция, и если ты пришёл раньше, значит, ты просчитался с маршрутом, а если просчитался с маршрутом на минном поле — ты не дойдёшь.

Три минуты. Лестничная площадка, стена, пандус. На доске объявлений — тот же детский рисунок: танк, цветы, человечек с автоматом. «Папа герой. Маша, 6 лет.» Бумага — ещё более мятая, чем неделю назад, и угол загнулся, и кнопка с красной шляпкой чуть отошла, и я — поправил. Машинально. Придавил кнопку большим пальцем правой руки, расправил угол. Не потому что рисунок — мой. Потому что Маша. Потому что папа.

Коляска Лёхи — не та, запасная, складная — стояла у перил, как на прошлой неделе. Я посмотрел на неё и подумал, что коляска без хозяина выглядит как ботинки у двери человека, который уже не вернётся. Мысль — тяжёлая, ржавая, из тех, что приходят без приглашения и уходят только если вытолкнуть. Я вытолкнул. Не моё. Не сейчас.

Десять ноль-ноль.

Поднялся, вошёл в кабинет. Дверь — открыта, как всегда, ровно на ту же ширину, и в этой ширине я уже видел не приглашение, а привычку: она так делает для всех, не только для меня, и от этого — спокойнее, потому что «для всех» — это протокол, а протокол — предсказуемость, а предсказуемость — безопасность. Для сапёра. Для бывшего сапёра. Для того, кем я теперь — не знал кем.

Она сидела в ближнем кресле — в том, которое я ей определил, у двери. На подоконнике — два кактуса: её, с длинными иголками и сухой землёй, и мой, в дешёвом пластиковом горшке, с бутоном, который за неделю не раскрылся, но и не увял. Просто ждал. Земля — влажная. Она поливала. Не только свой — мой тоже.

Я сел в дальнее кресло. Не тест — уже не тест. Просто так спокойнее: стена за спиной, дверь и окно в поле зрения. Если кто-то войдёт — увижу. Если нужно будет уйти — путь свободен. Зачем мне уходить из кабинета психолога — вопрос. Тело на вопросы не отвечает. Тело составляет план эвакуации и молчит.

— Как неделя?

— Штатно.

Мы замолчали, и тишина легла между нами — ровная, нейтральная, без давления. Она не торопила. Не заполняла паузу вопросами, не шуршала бумагами, не постукивала ручкой по столу. Сидела — руки на коленях, спина чуть наклонена вперёд, голова — на полградуса вправо, как у человека, который слушает не ушами, а всем телом. Карандаш — на столике, поперёк блокнота, как на прошлом сеансе. Не в руке. Рядом.

Я подумал: она так со всеми или только со мной? И тут же — отсёк. Расход ресурса.

— Сон?

— Четыре часа.

— Больше или меньше обычного?

— Больше.

Она не похвалила. Не удивилась. Приняла — как координаты на карте: ты здесь, а не там, и это — данность, с которой мы работаем. Без оценок. Без «молодец, что делаешь успехи». Без тех фраз, от которых хочется встать и уйти, потому что они звучат как снисхождение, а снисхождение — единственное, чего я не выношу.

Жалость — терплю. Безразличие — привык. Снисхождение — нет.

Четыре часа сна. Это действительно было больше обычного. Обычно — три, иногда два, иногда — ноль, и тогда утренний бег по парку превращается в марш-бросок на автопилоте, когда ноги несут, а голова — пуста, и в этой пустоте гуляет ветер, и ветер пахнет бензином, и нужно считать шаги, чтобы не уйти в то место, куда ветер зовёт.

После сеансов — стало четыре. Я не знал, почему. Не хотел знать. Знание — это следующий шаг, а следующий шаг — это разговор о том, почему не сплю, а разговор — это мина, которую я пока не готов обезвреживать.

— Что снится?

— Ничего.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде — не обвинение, не сочувствие. Фиксация. Как камера, которая записывает, не оценивая: факт — он соврал, факт — он это знает, факт — я это знаю. Мы оба промолчали, потому что некоторые двери не открываются на третьем сеансе.

Или на тринадцатом.

Или никогда.

— Ладно. — Она чуть откинулась в кресле, и карандаш переместился со столика в её пальцы — не записывать, а крутить, медленно, как перебирают чётки. — Расскажите, что вам нравится. Не из службы — из жизни. Что-нибудь, что вы делаете для себя.

— Бегаю.

— Кроме бега.

Тишина. Не секундная — длинная, как зимний коридор, в конце которого — стена. Четыре года гражданской жизни, и единственное, что я делал для себя, — бег. Не потому что нравилось — потому что тело требовало нагрузки, а нагрузка давала контроль, а контроль давал иллюзию, что я всё ещё функционирую. Бег — не удовольствие. Бег — техобслуживание. Как