Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

— Чай.

Карандаш в её пальцах остановился. Она подняла брови — не высоко, на миллиметр, но я заметил, потому что замечать — единственное, что я умею лучше, чем разминировать.

— Чай?

— Завариваю. Правильно, не пакетики. Чайник, заварник, температура воды — восемьдесят пять градусов для зелёного, девяносто пять для чёрного. Настаиваю ровно четыре минуты.

И она улыбнулась — не профессионально, не сочувственно. По-настоящему, и от этого что-то внутри меня качнулось, как маятник, который четыре года висел неподвижно и вдруг — сдвинулся. На миллиметр. Я зафиксировал и не стал отсекать. Впервые — не стал.

— Четыре минуты? Не три, не пять?

— Четыре. Три — недозаваренный. Пять — горчит. Четыре — протокол.

— Сапёрский чай.

— Единственная точность, которая у меня осталась.

Она не стала это комментировать. Молча приняла, как принимала всё — без интерпретаций, без тех фраз, которые начинаются с «а вы не задумывались, что...» и после которых хочется не возвращаться.

Карандаш снова крутился в её пальцах. Я заметил: быстрее, чем в начале сеанса. Она волновалась. Не обо мне — о следующем вопросе. Готовилась, как сапёр готовится к подходу: медленно, проверяя каждый шаг, зная, что провод может быть натянут где угодно.

— Вы живёте один?

— Да.

— Давно?

— Четыре года. После комиссации.

— А до?

— Казарма. Потом — служебная квартира. Всегда — с кем-то. С ребятами, с соседями по блоку, с Лёхой через стенку.

— А сейчас?

— Сейчас — один. Квартира в Филёвском парке. Однушка. Чисто, тихо. Как в лаборатории, где ничего не происходит.

Она посмотрела на меня — тем взглядом, к которому я начинал привыкать: без осуждения, без жалости, с тем спокойным вниманием, которое не лезет внутрь, а стоит у двери и ждёт.

— Скучаете по казарме?

— Нет. — Пауза. — Скучаю по тому, что в казарме — знаешь, зачем встаёшь. Подъём — потому что задача. Задача — потому что приказ. Приказ — потому что кто-то решил, что ты нужен. В квартире — встаёшь, потому что чайник не включится сам. Не та мотивация.

Она кивнула. Записала — коротко, два-три слова, я не видел каких. Карандаш замер, потом — вернулся к вращению.

Четвёртый сеанс — через неделю. Тот же день, то же время, то же кресло.

Она спросила про протез. Не про ранение, не про «что произошло», не про «как вы потеряли руку» — про протез. Механику. Устройство. Функционал.

— Как он работает? Удобно?

Я посмотрел на свою левую руку — в перчатке, как всегда. Чёрная, тонкая, кожаная. Под ней — силиконовая оболочка, под оболочкой — механика: микропроцессор, сервоприводы, датчики давления на культе, которые считывают сокращения мышц и передают сигнал на «пальцы». Пальцы сгибаются, разгибаются, могут захватить стакан, ложку, ключ. Не могут — почувствовать температуру, текстуру, живое тепло. Рука — без руки. Функция — без ощущения.

Я не снял перчатку. Но — впервые — начал рассказывать.

— Датчики давления — на культе. Четыре штуки, по периметру. Когда я напрягаю определённую мышцу — датчик считывает и передаёт на процессор. Процессор — маленький, как ноготь, внутри запястья. Он решает, какой палец согнуть и с какой силой.

Она слушала, наклонившись вперёд, и в её взгляде не было жалости. Любопытство. Профессиональное внимание — да, но не врачебное, не то, которое видит диагноз. Инженерное. Она смотрела на меня так, как инженер смотрит на чертёж: с интересом к конструкции, с уважением к тому, как это работает.

— Сколько пальцев двигаются?

— Все пять. Независимо друг от друга.

— Можете поднять один?

Я посмотрел на неё. Секунду. Потом — поднял левую руку и, через перчатку, показал: указательный палец согнулся, остальные — прямые. Как «один».

— А два?

Средний присоединился к указательному. Как «два». Или как «мир». Или как ножницы.

Она наклонила голову — тем движением, которое я заметил ещё на первом сеансе: птица, которая оценивает.

— Как вы научились завязывать шнурки?

— Три месяца. Каждый день — двадцать минут. Пока пальцы не запомнили алгоритм.

— Двадцать минут каждый день — на шнурки?

— На шнурки. Потом — на пуговицы. Потом — на молнию. Потом — на нож. Нож — полгода. Потому что нож — это давление, а давление протез не чувствует. Я мог порезаться и не заметить. Резал — хлеб, а разрезал — палец. Не протезный — правый, живой. Потому что правая привыкла, что левая держит, а левая — не держит. Имитирует.

Она не вздрогнула, не отвела взгляд. Сидела и слушала, и карандаш — замер, и это значило, что она слушает не как психолог (психолог записывает), а как человек (человек — замирает).

— Что ещё не получается?

— Чувствовать. Протез работает, двигается, держит. Но не чувствует. Я беру стакан — и не знаю, горячий он или холодный. Беру яблоко — и не знаю, твёрдое или мягкое. Глажу... — я запнулся, потому что следующее слово было «кота», а кота у меня нет, и «глажу» повисло в воздухе, как провод без изоляции. — Ничего не глажу. Не к чему прикасаться.

Тишина. Длинная. Она не заполнила — дала ей лежать, как дают лежать разбитому стеклу: не трогай, пока не соберёшь перчатки.

— Спасибо, что рассказали, — не тепло и не холодно. Ровно. Как поверхность, на которую можно ступить.

Я кивнул. Встал. И на выходе — уже в дверях, уже застёгивая куртку — обернулся.

— Марина.

Она подняла взгляд от блокнота.

— Кактус. Второй. Вы его поливаете?

Пауза. На её лице — не смущение, не удивление. Что-то третье, чему у меня не было названия, потому что в моей системе координат нет клетки для «женщина, которую поймали на заботе».

— Каждый день. Оба.

— Зачем оба? Мой — не ваш.

— Он стоит на моём подоконнике. Значит — мой тоже.

Я вышел. Спустился. На крыльце — Лёха, как всегда: коляска, сигарета, шапка.

Но сегодня — не один. Рядом с ним, на скамейке у ограды, сидел парень. Молодой, лет двадцати четырёх, в наушниках, в чёрной куртке с капюшоном, который был надвинут так низко, что лица почти не видно. Руки — на коленях, пальцы — на телефоне, но экран — чёрный. Не листал. Не набирал. Просто — держал. Как