В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

— Её больше нет в моей жизни, — обрывает он твёрдо. — Я порвал с ней все связи уже достаточно времени назад. Всё, что случилось, показало мне, каким слепцом я был. Я так долго цеплялся за то, что уже давно умерло, что не видел настоящего счастья, которое всё это время было рядом со мной.

Он берёт её лицо в свои ладони — бережно, будто боится разбить что-то невероятно хрупкое.

— У меня никого нет, Вера. Кроме тебя. Я просто был глупцом и слепцом, который не понимал, какое счастье находилось рядом со мной.

Вера смотрит на него долго, ищет в его глазах хоть тень лжи, хоть намёк на притворство — и не находит ничего, кроме отчаянной, обнажённой искренности человека, которому больше нечего терять.

— Я причинил тебе много боли и не имею права чего-то требовать от тебя. Я только прошу дать мне ещё один шанс. Я обещаю, что больше не поцелую тебя, пока ты сама мне не скажешь, что можно. Позволь мне всё исправить и стать тем, кем я должен был быть с самого начала.

Она не отвечает словами. Просто кивает и смотрит на него тёплым взглядом, пока утреннее солнце медленно заливает комнату золотым светом нового дня.

— Ты голодная? — быстро спрашивает он, вероятно, боясь, что она передумает.

— Да, — смущённо отвечает Вера. Она только что увидела его уязвлённым и совершенно другим, не таким, каким она его знала. Она поймала себя на мысли, что если бы знала его таким с самого начала, то полюбила бы его ещё сильнее.

Завтракают они уже без прежней настороженности, без взвешивания каждого слова. Никита щедро намазывает круассан джемом, роняет крошки на скатерть и совершенно не смущается по этому поводу; Вера смеётся, наблюдая, как он безуспешно пытается есть аккуратно слоёное тесто и в итоге сдаётся.

После завтрака остаётся ещё немного времени — и они успевают в последний раз пройтись по узкой улочке рядом с отелем, туда, где нет туристов, только местные жители спешат по своим делам, а из открытых окон кофеен пахнет свежемолотым кофе. Вера идёт медленно, будто пытаясь запомнить каждую мелочь — цвет ставен на окнах, треснувшую плитку тротуара, старую афишу на стене, — понимая, что, возможно, никогда не вернётся именно в этот момент своей жизни, даже если снова окажется в этом городе.

До аэропорта они едут молча, каждый в своих мыслях. Её рука лежит в его руке всю дорогу, и он время от времени легонько сжимает пальцы, будто напоминая: я здесь, я никуда не денусь.

Уже в самолёте, когда огни Парижа проваливаются вниз и исчезают за облаками, Вера прижимается виском к иллюминатору и думает о том, что свекровь, кажется, была права куда больше, чем могла предполагать, отправляя её в этот город.

Марина Аркадьевна говорила, что влюбилась в Париж с первого взгляда во время свадебного путешествия с Аркадием. Тогда это прозвучало просто красивой историей — деталью, украшающей разговор. Теперь Вера понимает эту фразу совсем иначе: может быть, дело было вовсе не в самом городе, не в архитектуре и не в свете над Сеной. Может быть, любишь с первого взгляда не место — а то, что находишь в нём. Она тоже влюбилась в Париж с первого взгляда, потому что именно здесь снова обрела любовь, которую уже почти похоронила, почувствовала то, что уже отчаялась почувствовать. А может быть — что-то большее, чем просто любовь: что-то похожее на новое начало для них обоих.

Она закрывает глаза, всё ещё чувствуя тепло его руки в своей, и позволяет себе, впервые за долгое время, просто поверить.

Её тиски. Глава 13

Выходной день тянется медленно и спокойно — первый по-настоящему безмятежный день с момента возвращения из Парижа. Вера сидит в мастерской, раскладывая на столе давно заброшенные эскизы, когда со стороны ворот доносится требовательный звонок домофона.

Она подходит к панели, нажимает кнопку.

— Да?

— Мне нужно поговорить с Верой, — произносит женский голос, незнакомый, с явным вызовом в интонации. — Позовите её, пожалуйста.

— Это я. Сейчас выйду, — отвечает Вера, чуть нахмурившись.

Вера замирает на секунду. Что-то в тоне этого голоса заставляет внутренне подобраться, приготовиться к неприятному. Она набрасывает кардиган и выходит за калитку — одна, без Никиты, который сейчас где-то в глубине дома, не подозревая, что происходит у ворот.

За воротами стоит девушка — молодая, эффектная, ухоженная, с идеально уложенными волосами, за спиной у неё маячат ещё двое — то ли подруги, то ли просто зрители, явно приехавшие не для того, чтобы поддержать мирный разговор. Взгляд девушки скользит по Вере — оценивающий, презрительный, будто она заранее решила, что перед ней недостойная соперница.

— Так это вы, — произносит она вместо приветствия, растягивая слова. — Значит, вот ради кого Никита изображает счастливый брак.

— Простите, мы знакомы? — Вера держит голос ровным, хотя внутри уже нарастает неприятное предчувствие.

— Неважно, — девушка делает шаг ближе, скрещивает руки на груди. — Важно то, что Никита любит только меня. Всегда любил, а вы для него — просто досадное препятствие, которое рано или поздно исчезнет.

Вера смотрит на неё несколько долгих секунд — не с испугом, а с холодным, внимательным изучением, будто оценивая противника перед матчем.

— Если бы это было так, — произносит она наконец, спокойно, без единой дрожи в голосе, — Никита давно бы развёлся со мной.

Что-то дёргается в лице девушки — короткая вспышка ярости, которую она не успевает скрыть. На секунду за этой яростью проступает что-то другое, куда более уязвимое, — не торжество победительницы, а отчаяние человека, который приехал сюда не мстить, а искать хоть какое-то объяснение тому, почему всё закончилось так, как закончилось.

— Развёлся? — она издаёт короткий, злой смешок. — Он женился на вас только потому, что отец пригрозил лишить его всего. Спросите его сами, если хватит смелости.

— Мне это известно, — отвечает Вера ровно.

— Известно? — что-то во взгляде девушки меняется, будто эта реплика выбивает у неё почву из-под ног. — А известно ли вам, что его мать всё это время знала про нас? Что она просила Аркадия Львовича хотя бы раз отступить, дать нам шанс? Ваш муж просто оказался недостаточно смелым, чтобы бороться за то, что действительно хотел, — а вы, кажется, слишком заняты собственной обидой, чтобы спросить, чего ему стоило сдаться.

Слова попадают точно в цель — Вера чувствует, как что-то внутри сжимается от боли, но не позволяет себе показать это на лице. Именно эта выдержка, кажется,