В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

Никита помнит, как у него внутри всё оборвалось — не от страха разоблачения, а от мгновенного, безошибочного понимания: сейчас начнётся то, чего он боялся все эти три года.

— Это не имеет отношения к делу, — попытался он ответить, зная заранее, насколько бесполезна эта попытка.

— Не имеет отношения к делу, — повторил отец, не оборачиваясь. — Вы вместе уже несколько лет, я правильно понимаю?

Никита промолчал — молчание тоже было ответом, и оба это знали.

— Чем занимаются её родители? — Голос звучал ровно, почти по-деловому, будто отец наводил справки о потенциальном партнёре по сделке, а не расспрашивал о девушке собственного сына.

— Отец — учитель истории. Мать — библиотекарь.

Пауза, которая за этим последовала, была красноречивее любого комментария.

— Библиотекарь, — произнёс отец наконец, и в этом единственном слове было столько презрения, что Никита почувствовал, как у него сжимаются кулаки. — Три с половиной года ты скрывал от меня отношения с девушкой, чьи родители никогда не создали чего-то масштабного, а значит, и не научили свою дочь тому, как быть рядом с таким, как ты.

— При чём здесь её родители? — не выдержал Никита.

— При том, что человека формирует среда, — отрезал отец, впервые за разговор повышая голос. — Она не знает, как держаться на приёме с партнёрами. Не знает, как вести разговор с людьми, от решения которых зависят миллионы. Её никогда не учили быть ровней тем, среди кого тебе предстоит жить всю оставшуюся жизнь. И рано или поздно эта разница станет заметна всем — не только мне.

Отец обернулся — медленно, с тем самым ледяным спокойствием, которое Никита ненавидел больше любого крика.

— Всё, что касается тебя, имеет отношение к делу, — произнёс он. — Ты наследник компании, которую я строил тридцать лет. И ты действительно думаешь, что я позволю тебе связать своё имя с девушкой без имени, без положения, без единого полезного знакомства в её семье?

— Я люблю её, — сказал Никита — тихо, но твёрдо, впервые в жизни решаясь произнести эти слова вслух отцу.

Что-то мелькнуло в лице Аркадия Львовича — не гнев, а что-то более холодное, более расчётливое.

— Любовь, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус и находя его неприятным. — Посмотрим, насколько она важнее для тебя, чем всё остальное.

Никита тогда не понял, что означала эта фраза. Понял только несколько месяцев спустя — когда отец предъявил ему условие, разрушившее всё, что он с таким трудом пытался сохранить.

Но это будет позже. А тогда, в тот вечер, он просто вышел из кабинета, спустился к машине и поехал в их маленькую квартиру с протекающим краном.

Кристина открыла дверь ещё до того, как он успел достать ключи — видимо, услышала машину из окна. Улыбка на её лице тут же погасла, стоило ей увидеть его.

— Что случилось? — спросила она, отступая, пропуская его внутрь.

— Ничего, — соврал он, снимая пальто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тяжёлый день на работе.

Она смотрела на него ещё секунду — внимательно, будто пытаясь считать что-то за этими словами, — но не стала настаивать. Обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.

— Тогда сядь, я заварю чай и расскажу про ту статью, которую я обещала дописать, но так и не дописала.

Он кивнул, сел за их маленький кухонный стол, слушал её голос, наблюдал, как она возится с чайником, — и всё время молчал внутри себя, не находя в себе сил сказать ей, что где-то там, в отцовском кабинете, их будущее только что начало рушиться.

Его тиски. Глава 3

Несколько месяцев после разговора о Кристине Аркадий Львович хранил странное, тяжёлое молчание — не давил, не поднимал больше эту тему, но Никита чувствовал: отец что-то обдумывает, выжидает момент. Это ожидание оказалось хуже любого прямого давления — постоянное чувство, что где-то там, в глубине отцовских расчётов, зреет решение, которое рано или поздно обрушится на его жизнь.

Оно обрушилось холодным февральским вечером, когда отец вызвал его в кабинет.

— Сядь, — сказал отец, оставаясь стоять у окна. — Мне нужно рассказать тебе кое-что о человеке, которого ты никогда не знал. О Матвее Воронцове.

Никита нахмурился — имя было незнакомым.

— Мы дружили с университета. Больше тридцати лет, — уточнил Аркадий Львович, не оборачиваясь. — Начинали дело вместе, ещё до того, как оно стало тем, чем стало сейчас, — он замолчал на секунду. — Матвей мне ближе, чем родной брат. Сейчас он умирает. Я практически живу у его постели последние недели.

Никита молчал, не понимая, к чему клонит отец, но уже чувствуя нарастающую тревогу.

— Он попросил меня об одном, — продолжил отец, наконец поворачиваясь к сыну лицом. — Не дать пропасть его дочери, Вере. Она остаётся совсем одна — ни матери, ни братьев, ни сестёр, только я, старый друг отца, с которым она виделась от силы пару раз в жизни. Матвей знает: мир, в котором мы живём, беспощаден к одиноким женщинам без защиты. Он боится за неё больше, чем собственной смерти.

— И что ты ему пообещал? — спросил Никита, уже предчувствуя ответ где-то в глубине сжавшегося желудка.

— Я пообещал, что она никогда не останется одна. — Отец сделал паузу, впервые за разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на неуверенность. — Но это не всё. В последние дни Матвей несколько раз повторял одно и то же — что был бы спокоен, если бы её будущее оказалось связано именно с тобой. Он слышал о тебе всю жизнь — от меня, разумеется. Я хвастался сыном, как и полагается отцу. Матвей верил моим словам о твоём характере больше, чем ты сам себе веришь. «Пусть она присмотрится к Никите», — сказал он мне почти теми же словами, какими, наверное, сказал и ей самой.

Никита молчал, чувствуя, как земля начинает уходить из-под ног ещё до того, как отец договорил до конца.

— Я мог бы просто передать тебе его слова как пожелание, — продолжил Аркадий Львович. — Но я знаю тебя, Никита. Пожелание умирающего друга ты бы выслушал с уважением и забыл через месяц, вернувшись к своей библиотекарской дочке. Поэтому я решил, что превращу пожелание в условие. Так надёжнее.

— Нет, — вырвалось у Никиты прежде, чем он успел обдумать слово.

— Ты женишься на ней, — произнёс отец так, будто не услышал возражения вовсе. — Это не просьба, Никита. Это единственный способ, которым я могу сдержать данное умирающему другу слово, — и заодно решить проблему, которую ты