В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

каждый вечер — сначала по обязанности, потом, сам не заметив момента, уже и по собственному желанию по большей части. Приносил кофе из автомата на этаже, который она забывала выпить, пока он не остывал; садился рядом на неудобный больничный стул и просто молчал, если ей не хотелось разговаривать, или слушал, если ей нужно было выговориться о чём угодно. Он узнавал её постепенно, урывками — по коротким разговорам между вызовами врачей, по тому, как она держалась, не позволяя себе слёз при отце, и как срывалась потом в коридоре, стоило дверям палаты закрыться. Влюблённостью это назвать было трудно. Но что-то похожее на уважение — настоящее, не наигранное — родилось уже тогда, среди больничных запахов и коротких, урывками украденных разговоров.

Свадьбу сыграли через три недели — скромную, тихую, без того размаха, которого можно было бы ожидать от семьи такого масштаба: Матвей уже не мог выдержать многочасового торжества.

Утро того дня Никита помнит смазанно, будто через толстое стекло — как завязывал галстук перед зеркалом трясущимися руками, как отец, заглянувший в комнату проверить готовность, ограничился одним сухим «Пора» вместо каких-либо напутствий, как по дороге в ЗАГС, расположенном ближе всего к больнице, он несколько раз ловил себя на желании попросить водителя развернуться и просто уехать куда глаза глядят.

Веру он увидел уже там — в простом, но безупречно скроенном платье, которое, как он узнал позже, она сшила почти полностью сама, урывками, в перерывах между дежурствами у постели отца. Она была бледна, держалась неестественно прямо, будто одна только строгая осанка удерживала её от того, чтобы рассыпаться на части прямо там, — и что-то в этой хрупкой, несгибаемой решимости отозвалось в Никите острым, почти болезненным сочувствием, куда более сильным, чем то, что он ожидал испытать в день собственной вынужденной свадьбы.

Матвея привезли в инвалидном кресле, укутанного пледом даже в тёплый день, и он держался до самого конца церемонии — улыбался, когда Никита надевал кольцо на палец дочери, и, кажется, в этот момент был по-настоящему счастлив, вопреки всему, что стояло за этим браком. Никита поглядывал украдкой на это исхудавшее, но искренне сияющее лицо — и на мгновение, вопреки всему цинизму последних недель, позволил себе поверить, что, может быть, участвует не только в сделке, но и в чём-то настоящем, ради чего действительно стоило облечь холодный расчёт отца в форму подлинного создания новой семьи.

После церемонии, пока гости — их было всего человек пятнадцать, самые близкие — поднимали бокалы за молодожёнов, Матвей подозвал Никиту к своему креслу коротким взмахом руки.

— Береги её, — сказал он тихо, и голос у него был уже совсем слабый, едва слышный сквозь звон бокалов вокруг. — Вопреки всему. Просто береги, потому что она этого достойна.

Никита кивнул, не находя в себе сил ответить хоть что-то.

Он умер две недели спустя.

Вера тогда ещё не знала — не могла знать, — что человек, за которого она вышла замуж по просьбе умирающего отца, сам оказался точно так же пойман в чужую волю, как и она.

Его тиски. Глава 4

Первые недели брака прошли для Никиты как в тумане — он двигался по расписанию, которое сам себе выстроил: работа, дом, вежливые разговоры за ужином, попытки быть тем мужем, каким его обязали стать. Внутри всё ещё сидела та самая — её смех, её запах, её голос, повторяющий его имя, — и первое время он был уверен, что так будет всегда: тело рядом с новой женой, сердце — там, откуда его вырвали силой.

Как же он ошибался.

Вера оказалась не той, кого он ожидал встретить. Он готовился к покорной, испуганной девушке, готовой на всё, лишь бы удержаться на плаву после смерти отца, — а вместо этого столкнулся с человеком спокойным, ироничным, с внутренним стержнем, который не сгибался, даже когда обстоятельства были откровенно не в её пользу. Она не устраивала сцен из-за его задержек на работе. Не требовала внимания, не жаловалась на холодность, которую он, чувствуя вину, порой всё же позволял себе проявлять. Она просто жила рядом с ним — достойно, с тихим тактом человека, который сам многое пережил и умеет уважать чужую боль, даже не зная её причины.

Первые дни он злился на неё — иррационально, несправедливо, но злился. Каждый раз, когда она входила в комнату спокойная, собранная, ни на что не жалующаяся, что-то в нём сжималось от глухого раздражения: она была не той. Не той, что могла часами спорить о живописи, размахивая руками, забывая обо всём на свете. Вера казалась ему тогда просто удачно подобранной декорацией для отцовской сделки — идеальной именно потому, что была слишком правильной, чтобы быть настоящей.

Он помнит один из первых вечеров, когда застал Веру в мастерской за работой над эскизом — она сидела, подобрав под себя ноги, карандаш в зубах, разложенные вокруг листы с набросками платьев, и что-то тихо напевала себе под нос, полностью погружённая в процесс. Он тогда несколько минут простоял в дверях, просто наблюдая, — и поймал себя на мысли, что ему нравится смотреть на неё.

И тут же, с неожиданной остротой, вспомнил другую, которая точно так же однажды описывала ему свою мечту о мастерской с окнами, где будет писать никому не нужные научные статьи. Оказывается, у той, которая досталась ему против его воли, тоже был свой мир — просто он до этого вечера не давал себе труда его заметить.

Физическая близость между ними случилась не сразу — оба, кажется, интуитивно понимали, что торопиться не стоит. Но когда это всё же произошло, Никита обнаружил то, чего никак не ожидал: с Верой оказалось легко. Не через силу, не по обязанности супруга, исполняющего формальный долг, — а с настоящим, живым притяжением, которое застигло его врасплох.

Она была внимательной, но не робкой; страстной, но без наигранности. В её прикосновениях чувствовалось то же спокойное достоинство, что и в остальной её жизни — она ничего не изображала, не пыталась понравиться или заслужить его расположение через постель. Просто была собой, честно, без остатка, — и эта прямая, обезоруживающая честность оказалась куда притягательнее любого продуманного кокетства.

Он замечает мелочи — то, как она поджимает под себя ноги за завтраком, кутаясь в кардиган, будто дом никогда не бывает достаточно тёплым для неё по утрам. Не спрашивая, не привлекая к этому внимания, он начинает приносить плед из гостиной и молча оставлять его на спинке её стула