В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

Так повторялось потом ещё много раз, из года в год, по разным поводам: не тот балл на экзамене, не та реакция на деловой встрече, не то решение, не та инициатива. Каждый раз — то же ледяное молчание вместо крика, то же вежливое разочарование, которое почему-то ранило куда глубже, чем любой скандал. И каждый раз мать оказывалась рядом — утешала, сглаживала, ходила разговаривать с отцом, будто дипломат, вечно курсирующий между двумя враждующими сторонами одной и той же семьи.

Никита рос, отлично усвоив урок: чувства — это то, что создаёт проблемы. Ошибки — то, чего нельзя допускать. А любовь отца — это не данность, а нечто, что нужно зарабатывать снова и снова, бесконечно, без права на промах.

Он не помнил, чтобы отец хоть раз сказал ему прямо: «Я горжусь тобой». Помнил только редкие, скупые кивки одобрения после особенно удачно проведённой сделки — и это заменяло ему всё, что другим детям заменяли объятия и слова любви.

К двадцати пяти годам Никита уже прекрасно умел то, чему учил его отец: держать лицо, не показывать слабость, подчиняться правилам игры, даже если правила эти причиняют боль. Он не задумывался, что когда-нибудь это умение — умение подчиняться воле отца безоговорочно — сломает не старинную шахматную фигуру, а нечто куда более живое.

Он ещё не знал имени той, кому предстоит заплатить за это цену.

Его тиски. Глава 2

Они познакомились на третьем курсе университета — на скучной лекции по экономике, куда Никита ходил скорее по инерции, чем по интересу. Кристина сидела через два ряда впереди, что-то быстро записывала, то и дело откидывая назад прядь тёмных волос тем же самым нетерпеливым жестом, который потом, годы спустя, он всё ещё будет помнить с почти болезненной ясностью.

Заговорил он с ней случайно — уронил ручку, она подняла, вернула с короткой, чуть насмешливой улыбкой: «Аккуратнее, можешь пропустить и не записать важную мысль, держи». Через месяц они уже не расставались.

Кристина была всем, чем не была вся остальная жизнь Никиты, — непредсказуемой, живой, абсолютно не предприимчивой с точки зрения пользы для семейного дела. Она изучала историю искусств, могла часами рассказывать про итальянское Возрождение с тем же азартом, с каким его отец рассказывал о ежеквартальных показателях. Она смеялась громко, ничуть не заботясь, прилично это или нет. Она была первым человеком в его жизни, рядом с которым не нужно было ничего заслуживать — можно было просто быть.

Они снимали крошечную квартиру на двоих, недалеко от университета — Никита вырывался туда при первой возможности, тайком от отца, который считал, что сын должен жить дома, под присмотром, а после создания семьи остаться в этом же доме. Эти вечера в маленькой квартире с протекающим краном и видом на соседский двор были едва ли не единственным временем в его жизни, когда он чувствовал себя не наследником, не будущим директором, а просто собой.

— Когда-нибудь, — говорила она, лёжа у него на груди, вычерчивая пальцем узоры на его коже, — у нас будет дом с огромными окнами. Без всяких кабинетов с закрытыми дверями. У меня точно будет моя мастерская, я там буду писать свои никому не нужные научные статьи, а ты будешь мешать мне работать, заходя каждые пять минут за поцелуем.

Он смеялся, соглашался, всерьёз строил с ней эти планы — планы, которые тогда казались абсолютно реальными, достижимыми, просто вопросом времени.

В одну из суббот в конце апреля, вместо того чтобы готовиться к экзамену по международному праву, они вдвоём сбежали в небольшой музей, куда как раз привезли на несколько недель партию репродукций и гравюр итальянского Возрождения из частной коллекции, — Кристина неделю говорила только об этом, вычитав анонс где-то в университетской рассылке.

По дороге их застал внезапный ливень — резкий, похожий на летний, хотя на дворе была только весна, — и они, вместо того чтобы искать укрытие, просто бежали по улице, промокая насквозь, смеясь так, что у Никиты сводило живот. Кристина в какой-то момент остановилась посреди пустого перекрёстка, подняла лицо к небу, раскинула руки — и закружилась, полностью игнорируя проезжающие мимо машины, окликающих прохожих, здравый смысл вообще.

— Иди сюда! — крикнула она ему, и он, вымокший до нитки, закружился рядом с ней, чувствуя себя абсолютно, невероятно свободным.

В музей они вошли, оставляя за собой мокрые следы на паркете, к явному неудовольствию смотрительницы, — и Кристина, не переставая хихикать, тащила его от одной картины к другой, рассказывая о композиции и цвете с таким искренним восторгом, что даже смотрительница в конце концов сдалась и позволила им остаться, несмотря на лужи.

Домой они возвращались уже затемно, всё ещё в сырой одежде, держась за руки, и Кристина, кажется, впервые за весь день замолчала — просто шла рядом, прижавшись плечом к его плечу.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она тогда. — Я счастливее всего именно в такие моменты. Не когда всё идёт по плану, а когда всё летит к чертям, и мы просто вдвоём разбираемся с этим на ходу.

Он тогда поцеловал её прямо там, на мокрой пустой улице, думая, что вот оно — то самое чувство, ради которого стоит рискнуть всем.

Три года они хранили эти отношения в тайне от отца — не потому что стыдились, а потому что оба прекрасно понимали: как только Аркадий Львович узнает, начнётся война. Мать знала — Никита признался ей почти сразу, и она, вопреки обыкновению, ничего не рассказала мужу, просто один раз тихо предупредила: «Будь осторожен, солнце моё. Твой отец видит мир очень определённым образом, и в этом мире не так много места для того, что не приносит пользы».

Он не послушал — вернее, услышал, но не придал значения, наивно веря, что сумеет удержать эти два мира разделёнными достаточно долго, чтобы успеть повзрослеть, окрепнуть, обрести собственный голос в семейном деле — и тогда уже никто не сможет диктовать ему, с кем быть.

Он ошибался.

Отец узнал спустя три с половиной года — случайно, через одного из деловых партнёров, чей сын учился с Никитой на одном факультете и однажды упомянул за ужином «девушку Никиты Соколова» вскользь, не подозревая, что произносит имя, которое никогда не должно было достигнуть ушей Аркадия Львовича.

В тот же вечер отец вызвал Никиту в кабинет.

— Кто такая Кристина Морозова? — спросил он без всяких предисловий, стоя у окна спиной к сыну —