В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

— Что смотрите так спокойно?! — девушка срывается на крик, делает резкий шаг вперёд и толкает Веру обеими руками в грудь.

Вера не успевает удержать равновесие — нога подворачивается на неровной брусчатке, и она падает, острая боль прошивает лодыжку, отдаётся вверх по ноге. Она вскрикивает, хватаясь за землю, пытаясь понять, насколько всё серьёзно.

— Кристина, ты что творишь?! — визгливо вскрикивает одна из подруг за спиной девушки, хватая её за руку.

Кристина. Вот, значит, как её зовут. Имя, которое столько недель существовало в сознании Веры лишь как безликая тень, вдруг обретает форму — и почему-то от этого не легче.

В этот момент калитка распахивается настежь. Никита выбегает наружу — и застывает на месте, увидев Веру на земле, скорчившуюся от боли, придерживающую ногу.

— Вера! — он бросается к ней, опускается на колени рядом, осторожно ощупывает лодыжку. — Что случилось? Ты можешь встать?

— Кажется, вывихнула, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы.

Никита осторожно, бережно помогает ей подняться, одной рукой поддерживая за талию, позволяя опереться на себя всем весом. Только когда она устойчиво стоит, прижавшись к нему, придерживая пострадавшую ногу на весу, он делает полшага в сторону, будто невзначай, — и вдруг оказывается между Верой и Кристиной, заслоняя её собой, плечом вперёд, всем корпусом. Только после этого поворачивает голову к Кристине — и лицо его меняется мгновенно, становится жёстким, почти незнакомым.

— Что ты здесь делаешь? — голос звучит тихо, слишком тихо для того, что читается в его глазах, — и от этой тишины пугающего в нём куда больше, чем было бы в крике.

— Никита, я просто хотела...

— Мне неважно, чего ты хотела, — обрывает он, не повышая голоса ни на градус. — Между нами давно ничего нет. Ты приходишь сюда, к моему дому, распускаешь руки, толкаешь мою жену — и после этого ещё смеешь мне что-то говорить?

— Твою жену? — она пытается усмехнуться, но голос предательски дрожит. — Ты же говорил мне...

— Это было ошибкой, за которую я извинился давным-давно. Больше не приближайся ни ко мне, ни к моей семье, — говорит он тихо, отчётливо разделяя слоги, и в этой тишине звучит страшнее любого крика.

Кристина смотрит на него ещё секунду — в глазах мелькает что-то похожее на настоящее отчаяние, но она справляется с собой, разворачивается и уходит, садясь в машину, а следом за ней — обе притихшие спутницы.

Никита провожает взглядом уезжающую машину, пока та не скрывается за поворотом, а потом снова оборачивается к Вере — и вся жёсткость в его лице мгновенно тает, сменяясь тревогой.

— Идти можешь?

— Не очень, — признаётся она, поморщившись от новой вспышки боли при попытке перенести вес на ногу.

Не говоря больше ни слова, Никита подхватывает её на руки — легко, будто она ничего не весит, — и несёт в дом.

В спальне он аккуратно усаживает её на край кровати, опускается перед ней на колени, осматривая опухающую на глазах лодыжку.

— Нужно приложить лёд. И, наверное, показать врачу.

— Сначала я хочу в душ, — говорит Вера, морщась. — Чувствую себя ужасно грязной после всего этого.

Никита кивает, помогает ей подняться, ведёт, поддерживая, до ванной комнаты.

— Справишься? — говорит Никита, глядя на высокий бортик с явным сомнением.

— Справлюсь, — неуверенно отвечает Вера, не желая доставлять ещё больше неудобств Никите.

— Позови, если что, ладно? — говорит он, уже отступая к двери, явно борясь с желанием остаться.

Он выходит, аккуратно прикрыв дверь.

С усилием воли Вера снимает с себя одежду и забирается в ванну, стараясь не задеть больным местом бортик.

Вода приятно расслабляет, снимает часть напряжения этого безумного дня, но когда приходит время выбираться, Вера понимает: без посторонней помощи это будет либо очень больно, либо вовсе невозможно. Дотягивается до полотенца и оборачивается в него. Отдёрнув шторку, она зовёт:

— Никита!

Дверь тут же приоткрывается — он явно ждал этого зова где-то рядом.

— Я не могу сама, — признаётся она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Помоги мне выбраться, пожалуйста.

Он входит, стараясь не смотреть прямо на неё дольше, чем необходимо, — но взгляд всё равно на долю секунды задерживается, и Вера видит, как меняется его дыхание. Он аккуратно подхватывает её на руки, поднимает над бортиком, ставит на пол — осторожно, придерживая, пока она не обретает равновесие на здоровой ноге.

Их лица оказываются совсем рядом. Полотенце, обёрнутое вокруг неё, вдруг ощущается ненадёжной, тонкой преградой. Вера чувствует, как воздух между ними будто густеет, наполняясь тем самым напряжением, что было прервано в Париже — тогда, в то последнее утро, когда паника разрушила момент, едва он успел начаться.

Никита осторожно отстраняется, будто вспомнив данное обещание.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он тихо, начиная отступать к двери. — Я принесу лёд и...

Вера ловит его за руку.

Он останавливается, оборачивается — и в её взгляде читается то, что не нуждается в словах. Молчаливое, но абсолютно ясное согласие.

Дальнейшее происходит медленно, бережно — совсем не так, как могло бы случиться месяцы назад, в порыве обиды или отчаяния. Никита касается её так, будто боится, что она разобьётся, а Вера отвечает на каждое прикосновение без тени прежнего страха — только с тем самым чувством, которое она так долго прятала за стеной из подушек и ледяными репликами.

Когда позже они лежат рядом, её голова на его груди, его пальцы бережно перебирают её волосы, за окном давно стемнело, а в доме царит та особая, звенящая тишина, которая бывает только после того, как буря наконец утихла.

— Я люблю тебя, Вера, — тихо произносит Никита в темноту.

— Я тоже люблю тебя, — с нежностью отвечает Вера. — Но мне правда нужен лёд, — через паузу, смеясь, добавляет она.

Никита начинает смеяться тоже. Встаёт, накидывает рубашку и уходит за льдом.

В эту ночь, с облегчением в ноге и на душе, Вера закрывает глаза, чувствуя, как под щекой ровно бьётся его сердце. Тревога никуда не девается полностью — слишком глубоко она успела укорениться за эти месяцы, — но впервые за долгое время Вера засыпает не без неё совсем, а рядом с человеком, которому теперь может сказать о ней вслух.

Спустя месяц, ясным осенним утром, Вера стоит в своей мастерской перед манекеном и смотрит на пиджак, который наконец закончен: асимметричные рукава легли безупречно, воротник держит форму именно так, как она когда-то представляла у витрины на парижской улочке, а тёмно-синяя ткань с лёгким переливом играет светом при каждом движении, будто и правда была соткана специально для этого дня. Тот самый эскиз, который она месяцы назад