Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

заумные трактаты. Она проста: если ты твердо знаешь, что твой поступок правый и необходим для спасения других, ты идешь до конца. И не важно, насколько опасен путь и сколько унижений придется вытерпеть — ты не свернешь.

Те сановники, что заседают в чистых кабинетах и ведут праздные беседы, никогда не познают этих мук, не пройдут через этот ад. Они лишь прикрываются философией, оставаясь пустозвонами… нет, мусором, порочащим имя великих предков.

Два верста пути пролетели как один миг. Когда Степан вывел банду к северной оконечности Отмели Мертвецов, перед ними предстала страшная картина: северный деревянный мост был полностью разрушен. Обломки арок уныло покачивались на волнах бурного, стремительного потока, а связь с противоположным берегом была разорвана навсегда.

Несмотря на то, что багровые облака заката окрашивали речную гладь и лица людей в огненно-красный цвет, лицо главаря пиратов стало чернее тучи. Сквозь зубы он процедил приказ: — Назад! Проверить дорогу, по которой пришли.

Один из самых резвых пиратов тут же сорвался с места и во весь дух помчался обратно на юг.

Атмосфера на Отмели Мертвецов накалилась до предела. Разбойники затаили дыхание, не смея издать ни звука, и в гробовой тишине слышалось лишь тяжелое, свирепые сопение их вожака. Его пальцы судорожно сжимали рукоять сабли, а взгляд, словно ядовитая змея, впился в рослого проводника. Хотя главарь поначалу искренне восхищался этим парнем, череда странных совпадений зародила в его душе глубокие подозрения, которые быстро перерастали в смертоносную ярость. Он ждал лишь вестей от гонца: если и южный мост отрезан, он лично изрубит этого мерзавца в мелкий фарш, чтобы излить скопившуюся злобу!

На самом деле вожаком всё еще двигало сожаление о потере ценного кадра. Окажись на месте Степана обычный пленник, тот давно бы уже валялся с перерубленным горлом — главарь не стал бы проявлять такую сдержанность и уж точно не планировал бы столь изощренную казнь.

Степан стоял ни жив ни мертв, и его колени начали мелко, предательски дрожать. На этот раз страх не был притворством — это была самая настоящая, первобытная реакция. Теперь, когда миссия была выполнена и разум больше не был занят тем, как обвести пиратов вокруг пальца и куда их заманить, ужас перед неизбежной жестокой расправой захлестнул его с головой. Конечности онемели, дыхание стало хриплым и тяжелым, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Ему отчаянно хотелось напоследок выкрикнуть какую-нибудь гордую, пафосную фразу или хотя бы, подражая манере Алексея, небрежно бросить: «Ха-ха, ну что, придурки, попались в ловушку⁈» Однако сковавший его безграничный ужас словно мертвой хваткой сдавил горло — он не смог выдавить ни единого слова.

Неподалеку едва заметно колыхались камыши, будто беззвучно посмеиваясь над его совсем не героическим видом. «Точь-в-точь как Алешка смеется… так же сдержанно и гордо», — Степан заставил себя выдавить бледную, горькую усмешку и прошептал про себя: «В следующей жизни рожусь какой-нибудь ленивой собакой, буду просто жрать да спать, только бы не появляться на свет в эту проклятую эпоху перемен».

Пока он прощался с жизнью, южный гонец стремительно примчался назад. Задыхаясь от быстрого бега, он прохрипел: — Гла… Главарь! Отрезано!..

Вожаку было не до суеверий из-за плохих вестей. Он коршуном бросился к тощему, как обезьяна, лазутчику, схватил его за грудки и, брызгая слюной прямо в лицо, взревел: — Тот мост тоже рухнул⁈

Пират, которому мертвой хваткой пережали горло, не мог вымолвить ни слова и лишь испуганно и часто закивал.

— Я скормлю тебя собакам! — взвыл вожак, скрежеща зубами, выхватил верную саблю и размашистыми шагами направился к Степану.

Великан зажмурился из последних сил и весь сжался в комок, мысленно моля всех богов, чтобы первый же удар оказался смертельным и ему не пришлось мучиться.

Однако вместо свиста рассекаемой стали и смертельной боли он услышал лишь взрыв гортанной, похожей на кваканье жаб иностранной речи. Степан осторожно приоткрыл один глаз. Оказалось, что Рокуро — тот самый низкорослый истинный пират, то ли шестой, то ли седьмой по счету в их иерархии — преградил путь рассвирепевшему вожаку. Он повалился перед ним на колени и, горько рыдая, что-то лепетал на своем «жабьем» языке.

Главарь, судя по всему, прекрасно понимал японское наречие. Его лицо несколько раз менялось в цвете, выражая то ярость, то сомнение, пока наконец он тяжело и шумно не выдохнул. Словно признавая правоту соратника, он с силой вонзил клинок в землю, развернулся и зашагал прочь, больше не глядя на пленника.

Но Степан не успел даже мысленно порадоваться чудесному спасению. Низкорослый японец, утирая слезы, с суровым видом направился прямо к нему.

«Да я же тебя ничем не обидел!» — растерянно подумал великан, но в ту же секунду Рокуро сильным ударом сбил его с ног. Схватив здоровяка за ворот, пират поволок его к самому краю отмели. Несмотря на свой невзрачный рост, этот коротышка обладал поистине чудовищной, неестественной силой: огромный, тяжелый Степан ничем не мог применить свой вес и беспомощно скользил по земле к воде.

Дотащив жертву до кромки берега, пират рывком вздернул Степана вверх, потянул назад и с силой впечатал в землю, заставив принять коленопреклоненную позу вместо лежачей. В следующую секунду над головой великана с сухим, хищным шелестом обнажился зеркальный, безупречно заточенный японский клинок…

Казнь никто не отменял — его просто решили обезглавить по всем правилам своего варварского искусства.

Глава 108

Лягушка

Рокуро, приставив клинок к шее Степана, почему-то не спешил наносить удар. Вместо этого он повернулся лицом к северу и затянул на редкость отвратительную песню — мотив тянулся бесконечно, а сам голос был настолько хриплым и надрывным, будто старая утка кричала перед тем, как ей перережут горло.

Сам пират пел с полным самоотречением, однако окружавшие его пираты лишь зажимали уши и поспешно отходили подальше. Будь он обычным бродягой, а не признанным мастером меча среди ронинов, его бы прирезали вместе с пленником прямо посреди этой арии.

Степан, давно потерявший терпение от этого затянувшегося ожидания, про себя матерился: «Да давай ты уже быстрее, сколько можно издеваться над человеком!»

Именно в этот критический миг из камышовых зарослей слева от него раздался резкий, короткий возглас: — Прыгай!..

Но едва это слово сорвалось с губ, его тут же заглушил пронзительный, свистящий рев летящего снаряда.

Когда сабля Рокуро уже описала половину траектории, до его ушей донеслось это чужое «Прыгай!». Повинуясь воинскому инстинкту, пират на долю секунды скосил глаза на источник звука, отчего его смертоносное движение замедлилось на три трети. В то же мгновение прямо на него, бешено вращаясь в воздухе и волоча за собой шлейф оранжевых искр, на огромной скорости вылетела какая-то черная тень. Не