Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Кадор теперь изо всех сил пытался буквально вдавиться в стену, его взгляд метался между нами, но подбородок был упрямо задран, выражение, которое я уже видела раньше. Это было лицо человека, который воображал себя храбрее, чем был на самом деле и, прежде всего, человека, которому не хватало воображения, чтобы понять, насколько сильно ему следовало бы бояться.

И всё же. Он знал методы Лескерона, и он не так-то легко примет, что у него есть варианты хуже… что, похоже, было тем же выводом, к которому пришёл Дурлейн в этот застывший миг.

— Последний шанс, — сказал он вспотевшему стражнику. Он более или менее вновь овладел собой, хотя под поверхностью оставалась такая напряжённость, что ещё одно лишнее движение могло закончиться тлеющим трупом у его ног. — Скажи мне, где найти мою сестру, и я запру тебя здесь, чтобы твои товарищи нашли тебя. Держи рот на замке, и моя спутница займётся допросом.

Кадор пронзительно фыркнул.

— Если ты думаешь, что я скажу ей…

— О, заткнись уже, — перебил Дурлейн с усталой ядовитостью. Мышца дёрнулась у него на челюсти, когда он встретился со мной взглядом. — Только за закрытыми дверями, Трага. Пожалуйста.

— Обещаю, — сказала я и подняла руки.

Наудиз. Ансуз. Недостаток, звук.

Я делала это так много раз раньше.

Я знала точное выражение, в которое расширятся глаза Кадора знала формы, которые примут его губы. Я знала, как его дыхание собьётся, когда голос не выйдет, знала его следующую беззвучную попытку закричать, знала неизбежный ужас, взрывающийся на его лице, когда осознание, наконец, приходит… Это не было скучно — наблюдать, как разворачивается эта игра. Я слишком сильно ненавидела её, чтобы это могло быть скучно.

Но, чёрт возьми, это было старо.

Старо и неизменно эффективно.

— Так-то лучше, — сказала я, слыша бесстрастную плоскость собственного голоса, чувствуя, как из меня уходит всякое чувство. Эмоции были роскошью, которую я не могла себе позволить, пока мои пальцы двигались, выстраивая узоры, которые я могла и действительно ощущать во снах. Райдо, манназ, лагуз, иса. Перемена, тело, вода, лёд, и вот он, знакомый треск, знакомый беззвучный вой, с которым Кадор скорчился, обхватывая предплечье, пока кровь под его кожей начинала затвердевать в тонкие красные кристаллы.

Так просто. Так изящно.

Так мучительно больно.

— Ты понимаешь, кто я такая, не так ли? — Это было самое близкое, к чему я когда-либо могла подвести себя, чтобы произнести очевидное вслух. Но это сработало, искажённое лицо Кадора было лицом, которое я видела бесчисленное количество раз, побелевшим от страха и шока. — Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

Мне не нужен был звук, чтобы знать, какой всхлип он издал.

На краю моего зрения Дурлейн не двигался, его лицо оставалось нечитаемым в тени.

Я снова подняла руки, и широкоплечий стражник дёрнулся прочь от меня на дрожащих коленях, в глазах бессмысленный ужас; он прижимал руку к груди, покрытой кольчугой, даже когда его ноги подогнулись и он рухнул на пол. Даже не доля той боли, которую мог бы причинить Дурлейн, и всё же он уже ломался… потому что они все привыкли к известной опасности магии огнерождённых, тогда как я была чудовищем под их кроватями. Кошмаром, таящимся в тенях. Существом невыразимого зла, которому их учили ненавидеть и бояться всю жизнь, и, чёрт, если узурпаторы-короли Сейдринна должны были сделать из меня чудовище, я могла хотя бы использовать это.

Я могла обратить это против них.

— Давай проясним. — Я снова вывела знаки наудиз и ансуз, просто чтобы убедиться, что заклинание держится, а затем более длинную последовательность, включающую беркану и инг. Рождение и земля. Росток прорвался сквозь кожу его предплечья, быстро превращаясь в цепляющуюся лозу, на которую я смотрела с пугающим безразличием. — Мы можем закончить это быстро. Ты говоришь мне то, что мне нужно знать, и я убью тебя без дальнейших неприятностей. Либо ты не говоришь, и тогда ты будешь умирать очень, очень долго. Есть предпочтения?

Теперь он рыдал на полу, сломанный, жалкий человек, шарахаясь от меня, даже когда лозы прорывались из другой его руки, из шеи, из плеча. И, конечно, я не должна была его жалеть. Он был слугой Лескерона Гарно; он был человеком, который презирал женщин. Я скорее стала бы жевать гвозди, чем оказаться с ним наедине в тёмном переулке. Но он также умирал, дрожал от страха, совершенно один в сырой, тёмной камере, и даже сквозь оцепенение моего работающего разума я знала: очень немногие в этом мире заслуживают такой участи.

Я сделала это быстро.

Это было меньшее, что я могла для него сделать.

— Я позволю тебе говорить, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Никакого времени для слабости, злые ведьмы не выглядят сожалеющими. — Убедись, что твои слова те, которые мне нужно услышать. Где девушка?

Гебо, ансуз.

Рваный, всхлипывающий выдох задрожал в камере. Но даже если его голос вернулся, стражник, казалось, утратил способность к связной речи, лишь тихо плача, согнувшись над своей рукой, по которой расползались лозы и трещины красного льда.

— Кадор. — Наудиз, манназ, хагалаз — короткое вмешательство, чтобы притупить боль. — Девушка. В какой она камере?

— Не… Не… — Он выдавливал слова между хриплыми вдохами. — Она… больше… не… здесь.

— Что? — резко бросил Дурлейн.

Я жестом велела ему отступить — небрежным, резким жестом, но он напрягся, затем отступил, пока я снова повернулась к стражнику.

— Где она, Кадор?

— Наверху, — выдохнул он. — Бертелам сказал, что ей нужно место получше. Не холодно. Не сыро. Поэтому они увели её… они увели её…

Мы стояли неподвижно, Дурлейн и я. Смотрели на него в оцепенелом, общем молчании. Ждали, пока умирающий человек соберёт остатки своего умирающего дыхания.

— Королевское крыло, — протянул Кадор, жалобно. — Она в королевском крыле. Просто… пожалуйста. Пожалуйста.

Эту мольбу я тоже знала.

Я убила его лёгким движением пальцев.

Воспоминания были отвратительнее, чем ядовитый туман.

Я едва замечала акул, Пасть, грязь и пот, собирающиеся на моей коже, пока мы в мрачном молчании возвращались во дворец. Вина и тошнота накрывали сильнее, чем за все последние годы, будто я снова стала той семнадцатилетней девчонкой, впервые убивающей человека, взгляд в глазах Кадора прилипал к слоям меня, до которых не могли добраться даже испарения.

Я же сбежала, чёрт возьми.

Я оставила ту жизнь, так, так старалась забыть всё о ведьминской пташке Аранка и обо всём, что она сделала с этим миром… и вот она вернулась. Теперь я показала это чудовище под своей